включая маму с Бабулей, готовили огромное количество еды, а малышня, наигравшись до упаду, сопела носами. В тихий час, пока мои младшие кузены дрыхли, я включала от скуки телевизор, и тогда папа в срочном порядке вызывал меня на прогулку.
Миновав водосток, где под струями горных ручьев охлаждались собранные арбузы, а за ним и старый заброшенный колодец, мы выходили из сада и поднимались все выше по горной тропинке.
— Ты знаешь, что это можно есть, Рина? — спрашивал меня папа, срывая прямо с горы что-нибудь съедобное — то ягодку земляники, то неведомый мне листок-лепесток.
По обе руки вдоль тропинки бледная зелень и темная зелень бушевали, переплетаясь друг с дружкой, а чуть поодаль от нас уже перерастали в густые черные заросли. Помню, я жуть как испугалась огромных насекомых, внезапно атаковавших меня со всех сторон, но папа ловким, привычным движением запустил руку в зелень, а затем вручил мне очередной кусочек горы. Когда я надкусила этот кусочек, из него пошел теплый сок.
А однажды папа подобрал в саду ветку. Совсем небольшую, но толстую, крепкую и рогатую.
— О! То, что надо! — воскликнул он и погладил ветку, явно о чем-то вспоминая. — Если к ней приделать резинку, можно отлично пуляться мелкими камешками… В твои годы я был неплохим стрелком!
Я сорвала с головы резинку для волос и протянула ему.
— Это как? Покажи! Ну пожалуйста!
— Такая резинка не пойдет! — рассмеялся папа. — Но так и быть, что-нибудь придумаем…
Когда мы вернулись, он отыскал где-то в недрах дома широкую резинку, а также небольшую, но прочную тряпочку.
— А тряпочка зачем?
— Тряпочка? А!.. В нее-то и заряжается камешек.
Сев на веранде, папа достал из ящика с инструментами буравчик, проделал в ткани два аккуратных отверстия, вдел в них резинку. Потом зажал тряпочку в пальцах, несколько раз натянул и ослабил резинку — и наконец поднялся на ноги.
— Ну вот, Рина… Пойдем! — бросил он и зашагал прочь так быстро и взволнованно, что мне пришлось догонять его бегом.
Как только мы вошли в лес, папа велел мне шагать как можно бесшумней, а сам поднял голову и посмотрел куда-то вверх, будто выискивая что-то глазами.
Вскоре, однако, он замер и прошептал мне на ухо:
— Вот он! Жди меня здесь, Рина, хорошо? И чтобы ни звука!
Оставив меня на тропинке, он подобрал с земли несколько камешков и углубился в чащу. Затаив дыхание, я наблюдала за ним.
Подкравшись поближе к большому дереву, папа зарядил камень в тряпочку и, насколько хватило руки, оттянул резинку назад — точь-в-точь, как лучник тетиву. Испугавшись, я уже хотела крикнуть, что резинка сейчас порвется, но тут его пальцы разжались — и камень, как пуля, врезался в густую листву. Целая стая каких-то пичужек, фыркнув крыльями, взмыла над деревом и заметалась испуганно в небесах.
— Смотри-ка! — с азартом воскликнул папа. — Хватку еще не потерял!
Неторопливо подойдя к дереву, он нагнулся, поднял с травы какой-то предмет. Он держал его в обеих руках, так что я не видела, что это. Затем перехватил находку одной рукой, а другой взял за руку меня, и мы зашагали назад. Как ни старалась я подглядеть, что же он несет, папино тело так и застило мне обзор до самого дома.
— Зажарь-ка это для Рины, будь добра! — попросил он Бабулю, когда мы пришли на кухню.
И без того морщинистое, лицо Бабули сморщилось еще сильнее — так, словно она собралась чихнуть.
— Воробей?! — поразилась она. — Достойный улов, нечего сказать! Откуда ты его притащил?
У ее ног стояла большая бамбуковая корзина с овощами, которые она только что собрала на ужин.
Бабуля перевела взгляд на меня.
— Тогда и ты садись помогай! — велела она.
Послушно усевшись между тетей и старшей кузиной, я стала чистить с ними картошку, но постоянно вертелась, стараясь подглядеть, чем занята Бабуля, так что проку от моей помощи не было никакого.
Вскоре Бабуля выложила на газету какой-то черный комок и протянула мне.
— Осторожно, не обожгись! — предупредила она.
— Ну же, Рина, попробуй! — сказал папа.
Не сразу кивнув, я с опаской протянула руку и взяла то, что мне предлагали. Куда сильней это смахивало на крошечную мумию, нежели на воробья. Едва я надкусила обугленную тушку, в нос ударил такой аппетитный запах, что мой пустой желудок призывно заурчал. Я тут же открыла рот, чтобы откусить побольше, но зубы уперлись в кость.
Наблюдавшая за мной Бабуля весело рассмеялась.
— Да что там есть-то? Сплошные косточки!
— Это верно, — согласился папа. — Но все равно вкусно, правда, Рина?
— О да! — радостно закивала я.
В те далекие дни я была уверена, что маленькие птички созревают на деревьях, как фрукты. В отличие от городского мяса в магазинной упаковке, мясо, которое собирают в горах, оказалось мелким и скорченным на вид. Но своим вкусом свежесорванный воробей куда лучше убеждал меня в том, что еще недавно он был живым, а его крошечная тушка умудрилась сохранить в себе целую гамму привкусов. Когда я сказала, что больше всего мне понравилась мягкая и сочная голова, папа рассмеялся.
— Так это же мозг! Деликатес, которым закусывают саке. Может, и ты у нас, когда вырастешь, станешь образцовой пьянчужкой?
«Вот было бы здорово, если б я могла каждый вечер гулять по городу и собирать еду так же, как это делал мой папа в горах!» — мечтала я по дороге домой.
Вокруг нашего офиса в Нихонбáси[26] деревьев почти не растет, отчего я еще сильнее тоскую по пейзажам из детских воспоминаний. А в этой реальности глаз радуют разве что клумбы, утыканные табличками с названиями цветов — будто в подтверждение того, что цветы эти росли здесь не сами, а высажены садоводами напоказ.
Шагая по тротуару к метро, я вдруг заметила странный садовый горшок — огромный, перепачканный черноземом и забытый здесь, между клумбами, точно безвестный герой, обреченный погибать в одиночку.
Похоже, садоводы решили от него избавиться, подумала я, подходя к горшку. И тут наконец разглядела, что из горшка торчит маленькое мертвое деревцо. Земля вокруг высохшего ствола буйно заросла сорняками, меж которых желтел совсем ранний, чуть ли не первый на весь Токио одуванчик. Удивившись, я протянула руку. «Сто лет уже не видела одуванчиков!» — подумала я, срывая желтый цветок. Едва коснувшись полого стебелька, я вспомнила, что в детстве смастерила на берегу ручья целую водяную мельничку из бамбука, перевязывая его стеблями одуванчиков. Но как именно я это делала — припомнить уже не смогла бы.
С одуванчиком в руке
