— Я, князь московский, в город свой вас веду, там разбираться будем, кто в чем виновен. Каждый по заслугам своим получит, — оглядев притихших бродней, сказал он громко, — ежели на ком крови нет и кого грех невелик, тот вину сможет работой искупить. Строится Москва. Есть где руки делом занять!
Василько, мигом очутившись рядом с князем, что-то сказал ему на ухо, и дружинники, давно ожидавшие княжеского приказа, быстро заняли свои места в походном строю. Правда, теперь некоторым из них выпала доля сопровождать плененных бродней, другим надо было вести в поводу захваченных у них лошадей. Третьим предстояло проделать обратный путь до города, взгромоздившись на мешки с зерном. Аким, пересчитав сани, припрятанные грабителями в леске за избушками, был несказанно обрадован — не хватало лишь одних — и строго настрого предупредил, чтобы дружинники, не дай Бог, не заснули в дороге, пообещав, что сам лично будет проверять их.
— До метели бы добраться, — глядя на небо, сказал посадник.
— Не успеем, — хмуро ответил Потап, — но вот до темноты выйти к большой дороге — это, пожалуй, еще сможем.
Василий Алексич согласно кивнул и, с трудом взгромоздившись на коня, присоединился к дружинникам, направившимся к лесу, к хорошо видной широкой тропе, по которой отряд князя добирался до логова бродней.
Вскоре отряд растянулся по лесу. Князь ехал где‑то далеко впереди. Оттуда иногда доносился громкий хохот, и приотставший посадник тогда тоже улыбался, понимая, что у князя сегодня есть хороший повод для радости. Василий Алексич, как и все, был рад поимке разбойников, но в этом небольшом походе неожиданно понял, что ему — как ни горько признаться — уже трудно во всем быть на равных с молодыми боярами, окружающими князя.
Посадник все так же устало покачивался в седле, переговаривался с Акимом, который часто посматривал назад, чтобы увидеть, не отстают ли отбитые у бродней сани с зерном, когда мимо проскакал один из тех дружинников, что двигались в хвосте отряда, подгоняя пеших пленных. Поравнявшись с посадником, он на мгновение придержал коня и на ходу сообщил: «Бродни еле ползут! С ними и до утра не дойдем!» Посадник понимающе кивнул, а дружинник тем временем уже мелькал где‑то впереди. «Что ж теперь делать, не оставлять же их под охраной в лесу? — задумался посадник. — И верхом нельзя, хоть и кони есть. Вот ведь обуза!»
Он еще провожал взглядом гонца, когда где‑то сзади послышался странный шум, и через мгновение раздались крики. Не раздумывая развернув коня, посадник тут же и погнал его рысью, на ходу доставая меч из ножен. Чутье не подвело старого воина. Быстро миновав остановившиеся на тропе сани и опередив дружинников, которые, побросав вожжи, спешили в том же направлении, что и он, Василий Алексич увидел на снегу распластанное тело княжеского дружинника, g нескольких шагах от него пытался подняться с земли тот самый отрок, которого Тихон утром обучал секретам своего мастерства. Отступив к заснеженным елям, несколько бродней с ужасом в глазах наблюдали за тем, как пытаются скрыться в молодом ельнике их товарищи, за которыми с обнаженными мечами пробираются дружинники.
— Эй, Коста, поспешай! Али свобода не дорога? — раздался хриплый голос.
Посадник закрутил головой, пытаясь определить, откуда он доносится, успел заметить, как шелохнулись в стороне склонившиеся до самой земли еловые лапы, и направил туда коня.
— Ну, как знаешь! Прощевай, Коста! — донеслось от высокой ели, к которой спешил посадник. Однако достичь ее ему было не суждено.
Что‑то острое пронзило плечо, все помутнело перед глазами, и посадник, выронив меч, ткнулся лицом в черную жесткую гриву.
На лицо, обращенное к небу, сыпались колкие снежинки, снег забился за ворот, затылок погрузился в мягкую холодную перину. Василий Алексич не видел, как подбежали дружинники, склонились над ним. До его сознания откуда‑то издалека доносились гулкие голоса, но слов он не понимал и с каждым мгновением все сильнее ощущал холод, охватывающий тело. Потом он почувствовал, как по жилам заструилось тепло, а острая боль, пронзившая лопатку, стала постепенно слабеть. Замутненное сознание на короткое время прояснилось, он вновь стал различать знакомые голоса и, сделав усилие, — будто преодолевал чье‑то сопротивление, — открыл глаза. Склонившиеся над ним дружинники облегченно вздохнули.
— Напугал ты нас, Василий Алексич, — как можно бодрее проговорил сотник, наклоняясь к распростертому на снегу раненому.
Посадник в ответ попытался что‑то сказать, но губы не слушались, он лишь как‑то криво улыбнулся и опустил отяжелевшие веки. Однако увиденный им добрый взгляд Василька, полный смятения, граничившего с отчаянием, заставил старого воина, несмотря на одолевавшую его слабость, усилием воли вновь открыть глаза. Теперь рядом маячило бородатое лицо Потапа, а за ним мелькнул черный силуэт княжеского коня, и тут же посадник услышал голос самого Михаила Ярославича.
— Жив остался. Это — главное! — говорил он кому‑то.
— Вот и ладно, вот и хорошо, ты уж пока потерпи, Василь Алексич. От раны твоей боли много, но ведь ты живой! Сейчас Потап вытащит застрявшую стрелу, что боль тебе причиняет, и сразу на поправку поедешь! — успокаивал сотник и, заметив, что веки у посадника снова опускаются, торопливо добавил: — Не сомневайся, обидчик твой наказан, его меч достал. — До посадника издалека донесся его шепот: — Потерпи чуток, потерпи.
Тем временем Потап вытащил из ножен острый клинок, а из мешочка, который висел у него на шее, достал крохотный узелок, положил все на тряпицу, расстеленную на снегу рядом с раненым, и сам склонился к нему. Едва заметным движением он обломил оперенье стрелы и, повернувшись к сгрудившимся вокруг дружинникам, двух позвал на помощь. Втроем они несколько мгновений колдовали над недвижным телом, потом до окружающих донесся слабый стон, и в тот же миг Потап откинул в сторону окровавленную стрелу и проворно схватил свой заветный узелок.
— Вот и все, — услышал посадник глухой голос, — сани для тебя готовы, боярин. До отцовского дома доберемся, а там перевяжем твою рану.
Плечо и спину будто обдавало кипятком, и сквозь эту пронизывающую боль посадник почувствовал, как сильные руки приподняли его и перенесли на мягкое ложе. Он снова открыл глаза: словно через затянутое бычьим пузырем волоковое[49] оконце увидел князя, который смотрел на него.
— Не говори ничего, лежи, сил набирайся! — проговорил тот, заметив, что посадник пытается пошевелить пересохшими губами. — Вишь, как дело обернулось, ну да ладно, теперь все порядком пойдет!
Удостоверившись в том, что посаднику оказана помощь, а тела двух убитых неожиданно напавшими броднями уложены на сани, князь поспешил вперед, к голове отряда. Надо было торопиться и побыстрее отправиться в дальнейший путь, чтобы добраться до знакомой деревни засветло, до метели, которая, по всем приметам, должна вскоре разыграться. Как только князь дал знак, отряд после вынужденной остановки потянулся по лесу.
Михаил Ярославич был взволнован случившимся, он ехал молча, обдумывая, почему так могло произойти, что горстка оставшихся на свободе разбойников отважилась напасть на его вооруженных людей. Правда, отбить бродням никого не удалось: беглецов настигли дружинники. Они, преследуя напавших на отряд разбойников и разбежавшихся пленных, углубились далеко в чащу, но нагнали их, жестоко отомстив за смерть своих соратников. Может быть, месть оказалась не в меру жестокой — к дороге приволокли больше дюжины трупов, — но жестокость была вполне объяснимой. Нести потери после того, как поимка ватаги успешно завершилась, было особенно обидно, к тому же напавшие, отбивая плененных сотоварищей, сами действовали, как кровожадные звери, не пожалели даже отрока.
— Винюсь, Михаил Ярославич, за всех! Не сдержались, — объяснялся Василько с князем по поводу случившегося.
— Как же проглядели засаду, — проговорил князь с некоторым удивлением. Он не столько обвинял сотника в том, что тот прозевал появление разбойников, сколько недоумевал, и в самом деле не понимая, как это могло произойти.
— На повороте из‑за ельника стрелы они пустили. Кабы не брони, ты, княже, ныне многих из своих людей недосчитался бы, — громко вздохнул сотник и продолжил свой невеселый рассказ: — Первым‑то Егор с коня повалился, а за ним отрок дружинный Николка. Бродни тут же с дороги в лес ринулись. Наши — за ними. Не подумай, князь, что безоружных выкосили. Как бы не так! Отбивались они люто, вот и получили свое. Больно разозлили они нас. Честного боя побоялись…
— Ишь чего захотел! Честного боя! На то они и тати, чтобы из‑за угла нападать, — заметил хмуро собеседник.
— Эх, князь, твоя правда! — тут же согласился Василько. — Вот я и говорю, из‑за поворота на нас ринулись. Я так, Михаил Ярославич, думаю, что они хотели Кузьку Косого выручить и наверняка наблюдали за нами. Шли следом от самого своего логовища. Там‑то не нападешь. Мы бы с ними там быстро справились, вот и шли за отрядом, чтобы в удобном месте напасть. Им ведь каждый кустик здесь давно знаком.
