Встречали осколки льда, которыми океан был полон, но миновали их без всякой опасности. Ветер в продолжение трех дней дул к юго-западу. Когда наступила вторая ночь, то море было уже свободно от льдов. В восемь часов утра четвертого дня заметили на волнах черную точку, и с каждой минутой эта точка делалась все явственнее.
Через час или два «Морской Лев» находился в трех милях от мыса Горна. Сколько воспоминаний скопилось в уме Росвеля, когда он припомнил все, происшедшее с тех пор, как он оставил эти дикие горы! Как бы ни было здесь бурно море и как бы ни казалось оно страшным, моряки смотрели теперь на него, как на место убежища.
Спустя двадцать дней «Морской Лев» еще раз поднял паруса в Рио-де-Жанейро, продав весь оставшийся у него слоновый жир и купив припасов, в которых нуждалось судно. Он держал курс к западной Индии…
Глава XXVI
Был апрель. Окна спальни Пратта были отворены, и тихий южный ветер овевал его бледные и морщинистые щеки.
Пратт умирал. Доктор приказал, чтобы в комнате умирающего не было более двух или трех лиц, и то самых близких. Между ними была Мария. Перед лицом смерти она не думала уже о скупости дяди, об его страсти к прибыли, его болезненном эгоизме. Когда она была у его изголовья, ей сказали, что Бетинг Джой желает ее видеть и что он ждет ее в коридоре, ведущем в спальню. Она вышла к старому рыбаку, стоявшему возле окна, выходящего на восток.
— Вот он, сударыня! — сказал Джой, показывая на окно, и все его лицо выражало радость. — Вот он! Надо тотчас же сказать Пратту и тем усладить его последние минуты. Вот он! Я его тотчас же узнал.
Мария заметила шхуну, плывшую к Ойстер-Понду.
— Что ты мне показываешь, Джой? — спросила она.
— Это корабль «Морской Лев», который вы считали погибшим.
Джой мог говорить целый час; он болтал две или три минуты, высунув голову и половину тела за окно. Мария не прерывала его. Она опустилась на стул, чтоб не упасть на пол.
— Джой, — сказала она, — разве ты не видишь, что эта шхуна не похожа на «Морского Льва»?
— Это правда в некотором отношении, тогда как в другом это все тот же корабль. Высокие мачты переменены. Но вот парус, который я сам сделал и который должен был служить сигналом для Пратта! Нет более сомнения: это он!
Через час не оставалось, действительно, никакого сомнения. Шхуна прошла между Ойстер-Пондом и Шелтер-Айлендом и направилась к Ойстер-пондской набережной.
— Это необыкновенно, Мария! — вскричал задыхавшимся голосом Пратт. — Не странно ли, Мария, что Гарнер возвращается? Если он исполнил свою обязанность относительно меня, так это успокоит и осчастливит закат моей жизни. Я благодарю бога за даваемые мне блага, но если эти блага у меня в руках, то я никогда не откажусь от них. Меня просили сделать завещание, но я сказал родственникам, что имею так мало, что не для чего его делать, а теперь, когда моя шхуна воротилась, я не сомневаюсь, что они опять будут приставать ко мне. Если со мною что-нибудь случится, Мария, то можешь вскрыть ту бумагу, которую я дал тебе, и это удовлетворит всех их. Ты припомни, что она адресована Гарнеру. Она не слишком важна, и они немного найдут в ней, но что бы то ни было, это — последняя моя воля, которую я не переменю. Но когда я подумаю, что Росвель воротился, это оживляет меня, — и через неделю я буду на ногах, если только он не позабыл о скрытом сокровище.
Шхуна между тем плыла к берегу, на котором уже собралась толпа людей.
— Это он! — вскричал Джой. — Капитан Гарнер, здравый и невредимый!
Вот он на палубе!
Через час Росвель сжимал Марию в своих объятиях. Эта была самая счастливая минута его жизни.
Новость дошла и до Пратта, и оба они были позваны к изголовью умирающего. Приободренный неожиданной удачей, Пратт почувствовал такой временный подъем сил, что его многочисленные родственники и наследники всерьез обеспокоились, как бы прибытие шхуны не отсрочило долгожданной смерти богатого старика.
— Добро пожаловать, Гарнер, добро пожаловать! — вскричал Пратт так бодро, что молодой человек сначала не мог дать себе отчета в положении больного. — Я никак не мог отказать себе в желании видеть вас и всегда думал, что получу от вас хорошие известия. Фамилия Гарнеров такова, что на нее можно положиться, и вот почему я поручил вам начальство над моею шхуною.
Пратт остановился, чтоб вздохнуть. Он перевел дух и выпил несколько подкрепляющих капель. Затем, указывая рукою на собравшихся вокруг него родственников, он сказал:
— Это друзья, Гарнер, посетившие меня во время болезни, которой я не так давно страдаю, и они будут счастливы, узнав о нашем богатстве. Итак, Гарнер, вы привели шхуну? Что скажут саг-гарбурские арматоры, утверждавшие, что мы ее более не увидим?.. Вы ее привели, Гарнер… привели?..
— Только отчасти, господин Пратт! С тех пор, как мы вас не видели, с нами случилось много и хорошего и дурного, но мы привели только самую лучшую ее часть.
— Лучшую часть! — воскликнул Пратт. — Самую лучшую часть! Что же сделалось с остальной?
— Остальное мы сожгли, сударь, чтобы не умереть от холода.
Росвель рассказал в кратких, но ясных словах все случившееся, и о том, как остатки «Морского Льва» из Виньярда были употреблены для исправления его шхуны.
— В таком случае, — сказал Пратт упавшим голосом, — я могу считать свое предприятие прогоревшим. Страховщики откажутся заплатить за корабль, перестроенный таким образом; виньярдцы же заявят свои права на вознаграждение, потому что вы два раза воспользовались им и употребили их материалы. Есть ли у вас груз?
— Нет, господин Пратт, дело не так худо. Мы привезли довольно шкур, чтоб заплатить жалованье всему экипажу, чтобы окупить ваше снаряжение шхуны, не говоря уже о довольно значительной сумме сверх того. Наш меховой груз не может стоить менее двадцати тысяч долларов, кроме того, мы оставили и на острове много ценных мехов, и за ними можем послать другой корабль.
— Это другое дело! — вскричал Пратт. — Хотя шхуну можно считать разбитой и хотя расходы огромны, но я боюсь итти далее, Гарнер! Скажите мне… Я очень слаб! Где вы остановились? Мария, спроси его!
— Я думаю, что дядюшка желает спросить вас, останавливались ли вы возле берегов Западной Индии, как вам приказывали?
Мария выговорила эти слова с отвращением.
— Я ничего не позабыл из ваших приказаний, сударь! — сказал Росвель. — Это моя обязанность, — и я думаю, что в точности ее исполнил.
— Подождите, Гарнер, — прервал умирающий, — мне надо спросить вас. Виньярдцы не имеют никакого права на вти кожи?
— Нет, сударь! Эти кожи принадлежат нам. Кожи, принадлежащие виньярдцам, свалены в нашем доме, где мы их и оставили.
