довольно светло, но комната к тому моменту, когда я очнулся от раздумий, уже погрузилась в полумрак.
– Включить свет? – спросил я, стремительно возвращаясь мыслями на землю.
– Пожалуйста, посидим еще немного без света, – ответила Сэцуко, голос ее прозвучал чуть более хрипло, чем прежде.
Ненадолго воцарилась тишина.
– Я чувствую легкое удушье, от трав такой аромат…
– Тогда, наверное, лучше будет прикрыть дверь, – отозвался я с плохо скрываемым сожалением в голосе и, положив руку на дверную ручку, потянул створку на себя.
– Мне показалось, ты… – На этот раз голос ее прозвучал так, что сложно было понять, кто говорит – женщина или мужчина. – …Ты только что плакал?
Я с удивлением обернулся к ней:
– Плакал?! Нет, конечно… Посмотри на меня.
Но она не удосужилась бросить из постели в мою сторону даже беглый взгляд. Сумрак сгустился, поэтому зрение могло меня подвести, и все же мне показалось, будто она что-то внимательно рассматривает. Однако когда я сам с беспокойством посмотрел туда, куда был устремлен ее взгляд, оказалось, что там ничего нет: пустота.
– Я же понимаю, я тоже все понимаю… После визита господин директор что-то сказал тебе…
Мне хотелось сразу дать ответ, но с губ не слетело ни слова. Я просто осторожно прикрыл стеклянную дверь и вернулся к созерцанию окрашенного закатными красками сада.
Немного погодя за спиной послышался тяжелый вздох.
– Прости, – произнесла Сэцуко наконец. Голос ее слегка дрожал, но звучал гораздо спокойнее, чем прежде. – Не беспокойся, пожалуйста, о подобном… Давай проживем вместе столько, сколько нам и правда отмерено…
Обернувшись, я увидел, как она тихонько прижала кончики пальцев к уголкам глаз и потом долго еще не отводила руки.
* * *
Туманным утром в последней декаде апреля мы сели на поезд, следующий в сторону нагорья; отец Сэцуко проводил нас до станции, и мы, изображая перед ним радость, словно отбывающие в свадебное путешествие молодожены, зашли в вагон второго класса. Поезд начал медленно отходить от платформы, оставляя позади одинокую фигуру вмиг постаревшего отца Сэцуко: старик старался сохранять невозмутимый вид и только немного горбился…
Когда платформа скрылась из глаз, мы закрыли окно и с погрустневшими лицами сели в углу пустого купе. Колени наши плотно соприкасались, мы словно надеялись спастись таким образом от холода – отогрев друг другу и тело, и душу…
Ветер крепчает
После того как наш поезд взобрался уже не на один горный склон, пронесся не по одной глубокой долине и пересек, затратив немало времени, несколько засаженных виноградниками равнин, каждый раз открывавшихся перед нами совершенно неожиданно, начался упорный подъем в горы, которому, казалось, не будет конца. Небо как будто опустилось ниже; непроглядно-черные тучи, до сих пор державшиеся одной плотной грядой, незаметно расползлись в разные стороны и задвигались, буквально нависая над нами. Воздух тоже становился все холоднее. Подняв воротник, я с тревогой наблюдал за Сэцуко: она сидела, закрыв глаза, с головой закутавшись в платок, и выглядела не утомленной, а, скорее, взволнованной. Время от времени она открывала глаза и непонимающе смотрела на меня. Поначалу каждый раз, встречаясь глазами, мы улыбались, но постепенно улыбки сменились обычным беспокойством на лицах: мы смотрели друг на друга и почти сразу отводили взгляд. После чего она опять закрывала глаза.
– Похолодало, чувствуешь? Интересно, пойдет ли сегодня снег?
– Снег? Но ведь уже конец апреля.
– В этих краях снег может выпасть и в апреле.
Я напряг глаза и всмотрелся в пейзаж за окном: шел только четвертый час, но было уже темно. Вокруг стеной встал лиственничник, в котором тут и там виднелись замешавшиеся в лишенный хвои строй угольно-черные пихты, и я понял, что мы уже достигли подножий Яцугатакэ, хотя, против ожиданий, не смог разглядеть ничего похожего на горные вершины – ни смутных очертаний, ни теней…
Поезд остановился на крошечной станции, совершенно типичной для предгорий: непритязательное вокзальное здание по виду мало чем отличалось от сарая. На станции нас встретил пожилой работник, одетый в куртку-хаппи с эмблемой высокогорного лечебного санатория.
Пока мы шли к старенькому обшарпанному автомобилю, стоявшему перед станцией, я поддерживал Сэцуко за плечи. Обняв ее, я почувствовал, как нетвердо она ступает, но сделал вид, будто ничего не замечаю.
– Устала?
– Нет, не очень.
Несколько человек, сошедших с поезда вместе с нами, по-видимому, были из местных жителей. Мне почудилось, будто я слышу, как они, поглядывая в нашу сторону, о чем-то перешептываются между собой, но, пока мы садились в машину, они незаметно смешались с толпой и растворились где-то в поселке.
Наш автомобиль проехал мимо выстроившихся в ряд обшарпанных поселковых домишек, и, когда подобрался к неровному крутому склону, который, казалось, тянулся без перерыва до самого невидимого гребня Яцугатакэ, на пути нашем возникло выступающее из смешанного леска здание – большое, с красной крышей и несколькими флигелями.
– Похоже, здесь, – пробормотал я, ощущая, как кренится автомобиль.
Сэцуко приподняла голову – на лице читалась легкая тревога – и окинула здание задумчивым взглядом.
По прибытии в санаторий нас провели на второй этаж самого дальнего корпуса – прямо за стеной начинался лес – и определили в палату номер один. После беглого осмотра Сэцуко сразу велели ложиться в постель. В устланной линолеумом палате все было выкрашено в белый цвет: кровать, стол, стулья; помимо этих предметов мебели в комнате стояли еще наши чемоданы, недавно принесенные работником санатория, – и больше ничего не было. Когда нас оставили одних, я еще какое-то время не мог успокоиться, даже в отведенную для сопровождающих лиц тесную боковую комнатушку заходить не стал, все оглядывал в растерянности голую палату, поминутно подходил к окну и изучал состояние неба. Ветер с трудом перекатывал неподатливые черные тучи. Из леска за санаторием временами доносились неприятные, резкие звуки. Один раз я, дрожа от холода, вышел на балкон. Он не делился перегородками на секции и тянулся вдоль всех расположенных на этаже палат. Вокруг, казалось, не было ни души, поэтому я самовольно пошел по балкону дальше, заглядывая по пути в каждую палату, но, дойдя до четвертой по счету комнаты, увидел сквозь приоткрытое окно лежащего в постели пациента и поспешил вернуться к себе.
Наконец зажгли лампы. Медсестра принесла ужин, и мы сели есть. Для первого ужина на двоих трапеза получилась не слишком веселой. Видимо, в какой-то момент все-таки пошел снег: пока мы ужинали, на улице окончательно стемнело, и я ничего не заметил, только обратил внимание, что стало вдруг очень тихо.
Я поднялся, слегка притворил окно, остававшееся до той поры наполовину открытым, и, прижавшись к
