чем не сравнимое очарование – такого мне испытывать еще не приходилось. Живущее рядом со мной теплое, благоуханное создание, ее чуть учащенное дыхание, ее изящная рука, касающаяся моей руки, ее улыбки и, наконец, самые обыденные разговоры, которые мы вели… Если забыть об этих радостях, то, кажется, ничего более от тех простых дней и не останется, но именно эти радости были для нас важнее всего на свете, и то, что столь мимолетные переживания дарили нам столь глубокое удовольствие, объяснялось – как я свято верил – одним: мы с Сэцуко разделяли эти моменты на двоих.
Если в те дни и происходило что-то серьезное, то это был разве что случавшийся у нее временами жар. Он, вне всякого сомнения, постепенно подтачивал ее физические силы. И все же, когда у нее поднималась температура, мы по-прежнему наслаждались ничуть не ослабевающим очарованием нашей повседневности, только делали это еще неспешнее, еще осторожнее, словно вкушали украдкой запретный плод, и от этого счастье наше, имевшее тонкий привкус смерти, как будто становилось еще полнее.
В один из таких вечеров мы вместе – я, выйдя на балкон, Сэцуко из палаты, лежа в постели, – любовались закатом: солнце, освещавшее окрестные горы, холмы, сосновый бор, поля на склонах, уже готовилось скрыться за дальним гребнем, и к яркому багрянцу постепенно примешивался пока еще слабо различимый, но постепенно набирающий силу серый цвет. Иногда, выписывая дугу, над лесом взлетали птицы. А я размышлял о том, что нам, переживающим сейчас, кажется, самые счастливые моменты из всех, что до сих пор выпадали, едва ли доведется когда-нибудь вновь увидеть ту же картину: составленная из одних только знакомых деталей, она была вызвана к жизни летним закатом буквально на считаные минуты. И еще думал о том, что, если когда-нибудь, по прошествии долгих лет, в сердце моем воскреснет видение этого чудесного вечера, оно, должно быть, станет для меня самым полным, самым совершенным отражением нашего счастья.
– О чем ты так глубоко задумался? – подала наконец из палаты голос Сэцуко.
– Я думал о том, что, если годы спустя мы вспомним наше нынешнее житье, оно, наверное, представится нам несказанно прекрасным.
– Да, наверное, ты прав, – отозвалась она, соглашаясь, как мне показалось, с радостью.
После этого мы снова замолчали и на какое-то время погрузились в созерцание того же пейзажа. Но очень скоро у меня возникло странное ощущение – расплывчатое, зыбкое, в чем-то даже болезненное: как будто человеком, самозабвенно изучающим с балкона окрестный пейзаж, был я – и одновременно не я. В этот момент мне показалось, что за спиной, в палате, раздался тяжелый вздох. Хотя вполне могло статься, что вздох этот вырвался у меня самого. Я обернулся к Сэцуко – словно надеялся понять, кто же из нас вздохнул.
И встретил ее внимательный взгляд.
– Было бы… – начала она чуть охрипшим голосом. Запнулась, словно усомнившись на мгновение, стоит ли продолжать, но почти сразу изменившимся тоном – с нарочитым безразличием – продолжила: – Было бы прекрасно, если бы можно было жить так вечно.
– Ты вновь о том же! – негромко воскликнул я с искренней досадой.
– Прости, – коротко отозвалась она и отвернулась.
Похоже, владевшее мной до недавнего времени чувство, не совсем понятное даже мне самому, постепенно начинало перерастать в раздражение. Я бросил еще один взгляд в сторону гор, но необыкновенное очарование, ненадолго проявившееся в окрестном пейзаже, уже растаяло.
Позже, когда я направился в свою каморку, собираясь лечь спать, Сэцуко меня остановила:
– Прости мне, пожалуйста, слова, что я недавно сказала.
– Давай просто забудем об этом.
– Знаешь, я ведь тогда собиралась сказать совсем другое… а в итоге сказала то, что сказала.
– Что же в таком случае ты хотела сказать?
– Ты когда-то говорил, что разглядеть истинную красоту природы способен только тот, кто чувствует близость смерти… В тот момент я вспомнила твои слова. И мне показалось, будто именно так я воспринимала сегодняшний закат, – проговорила она и посмотрела на меня почти умоляюще.
Я невольно отвел взгляд: ее признание поразило меня до глубины души. В голову внезапно пришла одна мысль. И вслед за тем неясное ощущение, не дававшее мне в последнее время покоя и периодически перераставшее в раздражение, начало наконец обретать в моем сознании определенную четкую форму. «…Все верно. Как же я раньше этого не понял? Восхищение красотами природы исходило не от меня. Это было не мое – это было наше восхищение. Можно сказать, дух Сэцуко направлял мой взгляд и вместе со мной – моими глазами – смотрел и, как свойственно моей натуре, просто грезил наяву…Вот только я не осознавал, что Сэцуко в этом полусне видит свои последние часы, и, вопреки всему, в тот же самый момент осмеливался рассуждать о долгой жизни вдвоем…»
Я на какое-то время замешкался, поглощенный этими мыслями, а Сэцуко, оказывается, все это время не сводила с меня глаз – ждала, пока я наконец посмотрю на нее. Избегая ее внимательного взгляда, я склонился к ней и нежно поцеловал в лоб. Мне было невыносимо стыдно…
* * *
Приблизилась середина лета. Опустилась страшная жара – беспощаднее, чем обычно бывает на равнине. В подступающем к санаторию лиственном леске с утра до ночи не смолкал треск цикад – как будто в той стороне что-то горело. Сквозь распахнутое окно в палату даже заплывал запах древесной смолы. С приближением вечера многие пациенты, надеясь, что снаружи будет дышаться хотя бы немного легче, выдвигали кровати прямо на балкон. Наблюдая эту картину, мы впервые осознали, что за последнее время число обитателей санатория резко увеличилось. Тем не менее сами по-прежнему проводили время только вдвоем, не обращая на окружающих никакого внимания.
Сэцуко из-за жары совершенно потеряла аппетит, и по ночам ей, похоже, часто не удавалось заснуть. Стараясь ненароком не потревожить ее дневной сон, я стал обращать внимание на любые посторонние звуки – шаги в коридоре, жужжание залетающих в окно пчел и слепней. Меня раздражало даже собственное дыхание: из-за жары оно против моей воли становилось тяжелее и громче.
Часы бдения у изголовья больной, когда я, сдерживая дыхание, бережно охранял ее покой, для меня тоже протекали как во сне. Я с болезненной ясностью ощущал, когда ее дыхание становилось чаще, когда снова замедлялось. Даже сердце мое начинало биться в унисон с ее сердцем. Иногда она, видимо, чувствовала легкое удушье. В такие моменты руки ее в слабой конвульсии поднимались к горлу в попытке сжать его, а я гадал, не мучают ли ее кошмары, но,
