Как хорошо явление грозы в природе, – как оно ужасно и бесчеловечно в мире человеческом.
Революция – гроза. Не я ли сам тоже говорил это? И я? Да, и я сказал эту неверность не однажды. Но сердце мне говорит теперь, что это неверно. Ибо гроза приходит и уходит, осиянная в начале и конце изломным огнем и тысячецветною радугой. Гроза всегда приносит утоление и правду новой жизни. Никакая революция не дает ничего, кроме того, что было бы в свой час, и в недалекий час, достигнуто и без нее. А проклятия, которые всегда приводит с собой, и за собой, каждая революция, неисчислимы. Они, как те уродливые чудища, что вырвались из раскрытого сундука злой колдуньи. Они неистребимы, как полчища саранчи, которую не убьешь цепами, не отгонишь молитвой, не расстреляешь пушками, не заговоришь волхвованьями. Они неисчислимы, как песчинки убивающей пустыни, из которых желтоликие дьяволы крутят веревки и удавки для утопающих в прахе обезумленных караванов.
Брат, предай брата. Сын, убей отца. Муж, покинь жену. Эти заповеди – малая, малая доля тех отравных выдыханий, которые ползут вот, и по моей стране, оттого что и я, малая песчинка, зазывал с целым полчищем безумных пришествие насилия, во имя гибели насилия, пришествие умалишенности, во имя торжества разума, пришествие лезвия, во имя пролития злой крови, как-будто не одной солнечной кровью наполнены жилы всех людей, как бы они ни заблуждались.
Из пролития крови всегда возникнет лишь новая пролитая кровь. И будет она теперь перекидываться и проливаться, то справа налево, то слева направо, и опять налево, и снова направо, пока, никем не слышимый, но над всеми властный, голос Судьбы не скажет: «довольно».
Смотря в честные глаза ребенка, который из детства завтра уйдет в сознательность, я всегда скажу: «Не верь насилию ни в каком лике. Есть пути духа, которые более властны, чем нож и меч».
Дважды и трижды рассудив с своей душою свою жизнь, я знаю, что никогда более я не смогу поверить ни в какую революцию. Я их видел три, и мне довольно. Три тысячи раз, быть может, я видел таинство грозы в природе, и каждый раз оно было цельно, правдиво и зиждительно. Три раза я соприкасался с грозой человеческой, и был в ней не только зрителем, и трижды я видел, что после нескольких часов гневной правды выползали из недр человеческого духа отвратительные чудовища, изготовители гроз, нарочитые их устраиватели, углубители распада, лжецы, более всего любящие неправосудную власть, основанную на крови, слепоте и лжи.
Празднества крови истощат свою сатанинскую силу. Какую же новую песню, в день радуги, я спою о правде и жизни?
Быть может, я не спою никакой. Но ребенок, который смотрит честными глазами, споет тогда песню о верном железе, разрезающем землю, и о безумии железа и свинца, изливающего кровь.
Ветер
Wiatr nauczylem nauki slowa –
i sloncu kazalem obniese ja po swiecie.
Slowacki
«Ветер научил я веденью слова и Солнцу повелел обнести его по миру».
Это говорит самый воздушный из польских поэтов, Словацкий, лютня которого соткана из лунных лучей, и жужжат по струнам этой лютни, скользят по звонким золотые пчелы Солнца, медоносные. Врываются в их звон орлиные клики и клекоты, возгласы-вскрики сраженных рыцарей, стон бандуры степного кобзаря, веет завет грядущим поколениям, лукавится нежный поцелуй светловолосой девушки, проносится ветер, в котором сияют знамена, проносится ветер иной, шелестящий снегами взметенными и мерзлыми мертвыми травами, над могилой изгнанников, ветер Сибирских пустынь, и снова качаются чаши цветов, согретых светлою весной, и снова взрывается буря, и снова лунная, лунная, светлая, холодная, в холодности ласковая, слышится баллада, рыдание погибшего, проклятие врагам, отреченье от проклятия, благословенье своей жертвы, взнесенье жертвенной свечи во имя Единственной.
Ветер научил я веденью слова.
«Wiatrojciec, awodamatka», «Ветер отец, а вода мать», говорит польский крестьянин. «Ветер господин», говорит русский крестьянин. «Ветер – Божье дыханье», говорит житель Галиции. «Ветер – легкая птица», говорит германец, «DerWind, istemleichter Vogel». «Ветра изловить нельзя», говорит закавказский татарин. А изящный итальянец подтверждает с танцующей иронией: «Ветер никогда не входит в место, откуда не может уйти», «II vento поп entramaunluogodidove non possauscire».
Ветер любит вольность и любит шелест, веяньем своим велит возвращаться звукам в волнообразно-повторной напевности. Взвихрив свежие свитки воздуха, с высот вдруг прилетает буря, встречные бьются ветры, мгновенные срывные свисты и взвизги, спутанная свита сердитых привидений, своевольное воленье сражения, – было внутри, вынеслось во-вне, – веют и вьются враждующие воинства.
И вот снова, свирельно довеется, властный, но вкрадчивый, не свирепый, а влюбчивый, вестник светлой весны, вьюнок-ветерок.
Винтообразно, ветерок превращается в ветер. Вороватый вьюнок – свистун – перевертыш. Ветер свертелся в вихрь. Вращаясь и варварство свое высвистывая, вихрь превращается в бурю. Взвоет буря, и летит ураган. И вот он, вот он, вещий гром.
Водоворотная волна воздушных сил. Взбрызги сверкающих молний. От бесшумного дыханья – до раскатного грома. От неуловимого веянья – до сорвавшегося обвала звуков и воды, – и молния, как венец всего.
Воистину велит ветер возвращаться звукам в волнообразно-повторной напевности. Возьми слово певчее. Увидишь подтвержденье.
«Oh wild West-Wind», «О, безумный Западный Ветер», восклицает Шелли в своей «Песни к Западному Ветру», и в этом тройном в-в-в мы явственно чувствуем веянье ветра. И дальше этот воздушный свирельник поет:
«Wild Spirit which art moving everywhere»,
«Взметенный Дух, ты движешься повсюду».
Едва слово заговорит о ветре, оно невольно играет легковейным звуком в или цепкими, шуршащими, шероховатыми звуками с, з, ш, щ, живописующе передающими шорохи листвы.
«Вей по ветру, а впротив, а всупротив – глаза запорошишь». (Русская поговорка.)
«Выше ветра головы не носи». (Русская поговорка.)
«Попутный ветер – святой воздух». (Каспийская поговорка.)
«Се ветри, Стрибожи внуци, веют с моря стрелами… пороси поля прикрывают». (Слово о полку Игореве.)
«О, ветрев, ветрило! чему, господине, насильно вееши?» (Там же.)
«Повей, повей, ветер,Из чистого поля.Из чистого поля,Из синего моря.Суши, суши, ветер,Все стежки, дорожки».
(Русская народная песня.)
«…Знакомым шумом шорох их вершин меня приветствовал…» (Пушкин.)
«Буря мглою небо кроет,Вихри снежные крутя:То, как зверь, она завоет,То заплачет, как дитя».
(Пушкин.)
«Когда волнуется желтеющая нива,И свежий лес шумит при звуке ветерка…»
(Лермонтов.)
«Густол иственныйТвой зеленый шлемБуйный вихрь сорвалИ развеял впрах».
(Кольцов.)
«В няньки я к тебе взялаВетер, солнце и орла…Ветра спрашивает мать:„Где изволил пропадать?Али звезды воевал?Али волны все гонял?“»
(Майков.)
«Как тихо веет над долинойДалекий колокольный звон,Как шорох стаи журавлиной,И в шуме листьев замер он».
(Тютчев.)
«От вершин скользя к вершинам,Ветр ползет лесною высью».
(Фет.)
«Ветер злой, ветр крутой в полеЗаливается,А сугроб на степной волеЗавивается.При луне (на версте мороз –Огонечками)Про живых ветер веет, пронесС позвоночками».
(Фет.)
Веял ветер и говорил. Слушал певец и выслушал. Выведал тайновесть – и вложил ее в слова. И вот слова, перевиваясь, поют, вещая, и вложенная в их буквы звуковая повесть, повторно вертя своим веретеном, ведет.
Неведущие говорят, и вновь и снова скажут, будто радость игранья буквами, таинство звуковой вести-повести создано русским стихом конца 19-го века под влиянием английских и французских символистов. Это неправда. В сильном выпуклом явленьи нет влиянья, а есть радость нахожденья себя в других. Тот, кто сделал русский стих, современный, переливчатым и весело светлеющим от внутренних созвучий, свивающих вещие звенья, нашел эту музыку в себе, взростил эту вербную ветку в своей весне, жужжащей первыми пчелами. Притом, тут неизбежным образом выразилось природное явление, которое для верного своего выявления имеет неустранимо предназначенные формы. Закон, строящий поэтическое выражение на особой музыкальной основе, был много раз и во многих очагах, друг от друга независимых, частично найден. А если в данном случае говорить о влиянии, оно прежде всего исходило от Пушкина, от кого тянется неисчислимость внушений и зачарований.
