«До того, как ваш мир был разрушен в Разломе».
Я прикусываю губу.
— Это был не Разлом, который разрушил наш мир. Это было то, что получилось.
Он хмыкает в ответ на мое тонкое замечание.
Пока я ем, он подходит ко мне и вытаскивает меня из кресла. Вздрогнув, я встаю — только для того, чтобы меня снова усадили к нему на колени. Его руки немедленно обхватывают меня, и он зарывается лицом в мои волосы.
— Все в порядке? — робко спрашиваю я.
«Я хочу обнять тебя. Ничего больше. Прошло слишком много времени с тех пор, как я чувствовал твое тело рядом со своим».
Я чувствую, что краснею. Под «слишком долго» он, должно быть, имеет в виду несколько часов, поскольку прошлой ночью мы спали вместе, но только в самом чистом смысле этого слова.
«Расскажи мне о своем мире до того, как он изменился. На что это было похоже?»
О боже.
— Ну, мне было двенадцать, прежде чем все изменилось. Мы жили в доме в пригороде, все мы: я, мои родители и моя старшая сестра. — Я позволяю воспоминаниям об этом заполнить мой разум, о маленьком уютном доме и нашем маленьком заднем дворе. — Я всегда хотела кошку, и мои родители сказали мне, что если я буду хорошо учиться в школе, то заведу ее летом, но потом произошел Разлом.
«Кошка? Ты проголодалась по такому маленькому животному?»
— Проголодалась? О боже, нет. Люди держали их как домашних животных. — Я хихикаю над его непониманием. — Мы не едим кошек. Или собак. Никто этого не делает.
«Домашнее животное», — вторит он, явно не понимая.
— Да. Мы позволяем им жить в нашем доме, кормим их и заботимся о них, а взамен получаем возможность гладить их и любить. Это как прирученное дикое существо.
«Ах. Итак, вы приручаете их, а затем съедаете. Это похоже на закуску, которая ждет своего часа».
— Теперь ты просто дразнишь меня, — говорю я ему и чувствую, как в его голове зарождается веселье. Он дразнит меня. Как очаровательно. — Таких закусок не бывает.
«Значит, Разлом уничтожил всех кошек?»
Я качаю головой. Я совсем забыла о еде, потому что он обхватывает меня руками за талию, мой вес балансирует на его бедрах, и он слегка трется ртом и челюстью о мое плечо, как будто хочет прикоснуться ко мне еще сильнее. Это… отвлекает самым лучшим образом.
— Нет, но еды стало действительно не хватать, как только появились драконы и остановили цепочки поставок. Продуктовые магазины опустели и никогда не пополнялись. Поля были уничтожены, так что свежих продуктов больше не было, и никто не мог по-настоящему безопасно выходить на улицу. Это было действительно ужасное время. Мне кажется, я ела овсянку целое лето и была просто счастлива этому. Я помню те долгие, ужасные, голодные дни. Дни, когда мы с Клаудией прятались в заброшенном чужом доме после того, как наши родители ушли, боясь выходить на улицу. Мы съели все, что было в их кладовой. Я помню, как ела овсянку, в то время как Клаудия ела «блинчики», приготовленные из муки и воды и ничего больше. Она клялась, что с ними все в порядке. Я знала, что она лжет, но все равно съела овсянку, потому что у меня болела нога, и мне было жаль себя.
Боже, я так долго была такой эгоистичной. Я чувствую себя дурой. Я никогда не задумывалась о том, скольким Клаудия пожертвовала из-за меня. Я просто восприняла это как должное. Больше нет. Если я когда-нибудь снова увижу свою сестру, я собираюсь извиниться.
— В любом случае, все было непросто. Меньше всего я думала о том, чтобы накормить еще один рот. Если бы я нашла кошачий корм, я бы, наверное, съела его. — Я слабо улыбаюсь при этой мысли. — Но большинство магазинов, до которых было легко добраться, были сразу же обчищены. А потом, как только на всех заправочных станциях закончился бензин, мы оказались на мели там, где находились. Много людей погибло в драконьем огне, но я думаю, что столько же умерло от голода.
«Голод? — Он утыкается носом в мою шею, а затем проводит языком по моей коже. Мои бедра сжимаются в ответ, но я пытаюсь сосредоточиться на мыслях. — Это страна изобилия. Эти копытные животные есть повсюду».
— Коровы? Олень? Козы?
«Да. Все это, — соглашается он и кивает образам, которые я посылаю в его сознание. — Как может ваш народ голодать?»
— Ну… мы покупали всю нашу еду в продуктовых магазинах. Мы не выращивали свой собственный урожай и не разводили свой собственный скот.
«Тебе следовало поохотиться».
Я усмехаюсь при этой мысли.
— На самом деле никто больше особо не охотился. Это было очень… странное время. — Оглядываясь назад, можно сказать, что потребовалось всего лишь одна или две неправильные вещи, чтобы весь мир развалился на части. — Я думаю, никто не был так подготовлен, как они думали.
Он хмыкает.
«Мой мир сильно отличается от этого. Земли дракони бесплодны, лишены почти всей жизни». — Он посылает мне мысленный образ, который напоминает мне о бесплодных землях, сплошь красных и коричневых скалах и пустыне, где почти не видно жизни.
Я провожу рукой по его руке, желая прикоснуться к нему так же, как он прикасается ко мне.
— Что ты ел? — спросила я.
«Мы охотились весь день напролет, добывая все, что могли. Ящерицы. Пустынные падальщики. Мзри. — Мысленный образ — это нечто похожее на гигантского жука-дудлбага, покрытого с одной стороны пластиком, а с другой — сотнями ножек. — Горький, но сытный, — соглашается он. — Это тяжелая жизнь для тех, кто хочет оставаться независимым».
— Независимым?
«От салорианцев. — Его разум наполняется ненавистью, даже когда в его мыслях возникают образы прохладных городов из белого камня и пышной зелени по ту сторону гор. В его воспоминаниях мерцает вода, окруженная сочной травой и стадами жирных, ковыляющих вразвалочку существ с ластами и смуглой кожей. — Ты мог бы голодать и наблюдать, как борется твоя семья, или ты мог бы продать свою преданность салорианцам в обмен на еду для твоей семьи».
Я провожу пальцами по его руке.
— И это то, что ты сделал?
Он медленно кивает, и его мысли становятся расплывчатыми, как будто он копается в своих воспоминаниях. Я молчу, ожидая, когда он заговорит. Я знаю из разговоров со своей сестрой, что разум Кэйла раздроблен, и ему трудно вспомнить, кем он был раньше и как жил тогда. Но Раст — это другое дело. С самого начала мне всегда казалось, что у него в голове осталось больше, чем у Кэйла. Я думаю, он более необузданный и быстрее поддается гневу, но, возможно, это просто часть того, кто он есть, и то, что отравляет их умы здесь, только усиливает это.
«Я был молод в очень плохие времена для моего народа, — говорит Раст через некоторое время. — Когда было почти не на что охотиться и еще меньше — набивать животы дракони. Это было тогда, когда они требовали от нашего народа того, чего мы не осмеливались им дать. Они были врагами, и отдать себя им на службу означало предать все, чем ты был как дракони. Ты повернулся спиной к Родине и своему народу. Ты отвернулся от своих убеждений и отдал свою душу салорианцам, чтобы они использовали ее по своему усмотрению. Это было серьезное, тяжкое бесчестие».
— Но… ты сделал это, — шепчу я.
Я чувствую его мучения.
«Моя семья голодала. Моя младшая сестра умерла, у нее провалился живот. У моего отца было больное крыло, и он не мог охотиться. Моя мать снова была с детенышами и не могла покинуть свое гнездо. Мой брат Хитаар и я были единственными, кто мог это сделать, и мы были слишком молоды и неопытны, чтобы охотиться достаточно, чтобы прокормить нашу семью».
— И больше никто не захотел тебе помочь?
Он касается губами моей кожи.
«У нас считается предметом гордости кормить свою семью, быть независимыми. Тех, кто не может, стыдят, избегают. Оставалось либо опозориться, умерев с голоду, либо попасть в рабство к салорианцам, которые сидели на своих белых тронах и толстели от крови и пота драконийского рабства. И вот я выбрал их. Я был молод, когда пересек горы, только что пройдя испытания взрослой жизни».
