веленью купил был мне две девки немецкие, и тех дей у каменых ворот подговорили. И тыб их на зиме на подводах велел взяти. И ныне бы еси на новый год доброго боярина прислал, да многоб кун прислал. За Ургенчьского Царя дочь есми свою дал.
Пришли мне две шубы собольих, две шубы горностайных, две шубы лисьих, две шубы куньих. Все были с поволоками. Да что еси присылал мне ежь год шубы бели и однорятки, и того на оставь пришли. Да голодных у меня много учинилося. И язь теми деньгами проживаю; которые еси присылаешь мне еже год. Чтоб брат мой мне ныне прислал четыре ста рублев. Одных таки денег надобет мне однолично таки о денгах на крепко бью челом. Холопа своего Бекчюру послал есми о денгах да о хлебе. А денги б еси Бекчюре тамо же на руки дал. И что будет мне там годно, и он купит.
Фёдор прочитал письмо Исмаила и письма его детей. Ничего кроме назойливых «просьб», больше похожих на ультимативные требования «поминок», то есть — «дани», в письмах не было. Только дай, дай, дай.
— Я тебе, государь, один умный вещь скажу, только ты не обижайся, — сказал «советник».
— Ну, говори, — вздохнул Иван Васильевич.
Он знал эту фразу, произносимую «архангелом» с непонятным, как он говорил: «кавказским акцентом».
— Ты сам понимаешь, что они просто пользуются твоей добротой и твоей безысходностью. Ты у своих людей забираешь и чужим отдаёшь. Их требования понятны. Мор и глад толкают их в твои руки. Кони, овцы у ногаев действительно пали, хлеб они растить не умеют, межплеменная смута прервала караванные пути через Сарайчик и их земли, сами ногаи разбежались, брать подати не с кого. Исмаила, Магомеда и Уруса понять можно, но какой с них прок для нас? И, главное, что мы знаем, это то, что в самый трудный момент для нас они ударят нам в спину. Я бы лучше укрепил Астрахань, а Исмаилу поминки слать перестал. Тем более лошадей.
— Он, сука, моих аргамаков, что мне с Черкесии слали, у себя оставил и так и не отдал. Пали, говорит, аргамаки. И «пансырь Едигерев Царев» ему, видите ли «самому пригоден».
Царь в сердцах сплюнул.
— Ну, вот. Пользы от них, кроме вреда, никакой. Пусть лучше друг с другом рубятся, а недовольные к нам пусть идут.
— И как мне Исмаилу об этом сказать? — усмехнулся царь.
— Попробуй ни о чём больше не писать, кроме как о том, что тебе сейчас нужны его войска в Москве и в Ливонии. И не проси, а требуй. И вот увидишь, не придёт он к тебе. Станет писать, что боится, что Казы мирза его Сарайчик захватит. И ещё… Гони его от Волги. Он девять месяцев в голу у Волги кочует. Зачем? Затем, что грабит он посты твои и ближние городки. Пусть на свой Итиль уходит. Глядишь и мы до золота доберёмся. Я бы вообще его племянникам стал помогать. Они же тебе служат? Пусть воюют с Исмаилом и отсекают его от Волги.
— Да мы для того их в Астрахани и держим. Читаешь же, что Исмаил недоволен тем, что Юсуфичей2 не выдаём ему и что они, де, коней его угоняют.
— Вот и правильно. Меньше корми Исмаила. Тут ещё, надо понимать, что те ногаи, которые убежали на восток и на юг, если здесь всё успокоится, вернутся сюда. И куда, думаешь, они пойдут за добычей и полонянами? Правильно! За Волгу! В Русь!
— Всё правильно говоришь, — покивал головой государь. — Но не рано ли нам от ногаев отказываться? Крымчаков кто держать станет? Ведь они и сейчас малыми юртами кочуют по Донским степям аж до реки Вороны.
— Поручи их твоим новым родичам Темрюкичам да Вишневецкому. Хочет Вишневецкий Крым брать, пуст берёт. Не посылай его воевать черкасские и каневские поветы3. Поддержи его лошадьми и снаражением. Разреши восстановить ему не только крепость Хортицу, но и по другим островам выше поставить остроги.
— Они тогда, когда от султана с Хортицы бежали все пушки там оставили.
— Не давай им осадные пушки. Наделай ручных мортирок, чтобы они могли их с собой возить, как пищали.
— Что за ручные мортирки? — удивился царь-государь.
— Приставь пушку, только такую маленькую, что можно одному человеку долго нести.
— Как пищали?
— Да, только ствол короткий, не больше шести калибров. Под гранаты можно, а можно под картечь. Причём, гранаты можно и не шаровые делать, а…
Фёдор встал с со своего «креслица» и подойдя к учебной доске, содранной из тонких, плотно пригнанных друг к другу, сделанных из морёного дуба досок и начертил мелом мортирку, размером примерно один к одному.
У мортирки не было приклада, а была гнутая дугой палка с острым наконечником.
— Этим острым концом втыкаем в землю, — показал и сказал Фёдор. — Сюда насыпаем порох, пыж, метательный заряд и пыж. Как в пушке. Поджигаем и она стреляет. Это для пеших порядков. Остриём можно колоть, как пикой. Мортиркой бить, как дубиной. Для конных делаем приклад с квадратным вырезом, вставляемым в луку седла. Но лошадей нужно учить к выстрелу.
— Эти, что на кривой палке можно с крепостных стен свешивать и вниз стрелять, — поддакнул царь-государь. — Ладно ты придумал. Делать уже начал?
— Начал, государь. В кузнях, где пряжки для ремней льют, там и мортирки.
— Молодец. Покажешь?
— Покажу. Поехали к стрельцам! Они каждый день тренируются. Сам пальнёшь! Тебе понравится, государь. Забавно.
— Забавно? — устало усмехнулся царь. — Не до забав сейчас. Письма Исмаилу и его мирзам отписать надо, а ты спутал мысли мои. Сейчас и не знаю, как отвечать.
Иван Васильевич снял шапку с диадемой и почесал слипшиеся от пота тёмно-русые седеющие волосы.
— На, подержи, — сказал он, передавая Фёдору один из символов царской власти. — Или положи на сундук. Давай скинем платье сие?
— Может обрядников позвать? — засомневался Фёдор. — Негоже мне к царским одеяниям касаться. Зря ты их прогнал, государь, обрядчиков.
— Взбесили меня эти сучьи дети. Ведь кто они такие? Послы без роду без племени! А за столом ведут себя, словно дети царские и сами мирзы. Мне со стола, что я им накрыл, еду передают! Убил бы!
— Так и убей. Как им приказали, так они себя
