– Это вы Ошанин, я не ошибаюсь?
– Да, – сказал тот, заулыбавшись в ожидании комплимента от самой Шагинян.
– Тогда должна вам сказать, что как поэт вы – говно! – неожиданно произнесла Шагинян и вынула из уха слуховой аппарат, явно давая понять, что дискуссия окончена и всё самое важное она уже сказала.
В летние месяцы классики в Дубултах просто гнездовались. Иногда – а это было целое событие – появлялись новые лица, не имеющие к писательству никакого отношения. Свежая кровь, иными словами!
Письмо Лидки Диме
Тот самый главный корпус в Доме Творчества писателей в Юрмале
Отец семейства
На отдыхе в Дубултах (Юрмала). 70-е
На дне рождения папы
За неделю до свадьбы. С будущей свекровью Кларой Дмитриевой
С Даней
Дима с сыновьями Лешей, Даней и Митей!
Музыкальная пауза со старшими сыновьями
Летом 1974 года сразу после выпускного я приехала с родителями на Рижское побережье. Нас с родителями и бабушкой раскидали по корпусам: бабушку поселили на втором этаже основного корпуса, папу с мамой на 9-м, самом верхнем, ближе к звездам, а меня вообще выселили в Шведский домик на первый этаж в каморку с маленьким окошечком. Но это был большой прогресс! Я стала якобы взрослой и могла жить самостоятельно, хотя бы в течение лета.
Вскоре в наш корпус на второй этаж приехали абсолютно незнакомые товарищи – отец с сыном лет шестнадцати-семнадцати. Сын был безумно хорош собой и совсем из другого мира, никак не похожий на моих друганов-ботаников-писательских детей. Он бегал с отцом по утрам трусцой на море в кислотно-оранжевых трениках с вытянутыми коленками, все время говорил слово «супер» и мягко произносил слово «социализьм». Мы сразу приняли его в свою компанию. Я потеряла голову. Особенно когда приехала его девушка Наташа. Ее срочным порядком вызвал его папа, который решил пуститься во все тяжкие, откупаясь от брошенного ребенка четвертным в день (перебор, конечно, но, наверное, чтобы не проболтался дома). Девушку Наташу я запомнила хорошо. У нее была одна, ранее невиданная мной отличительная черта, очень сильно повлиявшая на мои еще не окрепшие мозги. Она не мыла голову, а посыпала волосы мукой, чтобы грязь и сало впитались, а затем долго вычесывала частым гребешком впитанное. Про посыпание головы пеплом я что-то раньше слышала, но ситуация была более жизнеутверждающая, а тут мука… Сначала я думала, что у нее вши и так она с ними борется. Потом спросила, не удержалась. Ответила, что моет голову раз в 10 дней, а каждый день проделывает эту процедуру по «впитыванию». Очень полезно для волос, особенно длинных. Особенно черных, как у нее, где особенно видна свалявшаяся мука, а к десятому дню особенно приятный запах. Удержалась она в нашей компании не очень долго. Через пару дней Димка отправил ее в Москву. По-моему, насильно.
То было шикарное лето! Димка был интересным, широким, много знал, любил потрепаться, хорошо одевался. Мы всей командой ходили в новый бар в гостинице «Юрмала», куда швейцар пускал только за мзду из Димкиных суточных, и на пять рублей пили пять коктейлей: «Розовый слоненок», «Отвертка», «Золотая карета», «Русская красавица» с сахарным краем бокала и ненавистный, но выпитый мной на спор «Монах в пустыне»: в маленькой рюмке на дне был налит рижский бальзам, сверху тихонечко опускался сырой желток, по-видимому, монах, и по ложечке – аккуратненько водка. Гадость. Но, видимо, полезная. А на закуску там можно было заказать… не поверите… ПИЦЦУ! Просто это была первая пицца, которую я когда-либо ела в ресторане – домашние не считаются. Маленькая, величиной с блюдце, на толстом пышном слое теста с местным латвийским тминным сыром, кружочком помидора на томатной пасте и мааааленькой кругляшкой черной оливки. Всё неправильно, конечно, никакая это была не пицца, скорей, горячий бутер, но совершенно неповторимый вкус запомнился навсегда! Для нас, семнадцатилетних, почти детей, эти коктейли и пицца были эдаким вступлением во взрослую жизнь, полузаграничную, такую всю из себя таинственную, такую запредельную и почти запретную. И конечно, гастрономическим шоком!
Дома мы тоже делали замечательную пиццу, которая всегда была у нас на званых ужинах. Конечно же, это тоже была никакая и не пицца, а открытый пирог из всего, что есть в холодильнике. Но обязательными ингредиентами были помидоры и сыр. Мы раскатывали на большом противне слоеное тесто, смазывали кетчупом, сверху наслаивали нарезанные кружочками помидоры, тертый сыр, все возможности из холодильника: ветчину, грибы, колбасу, перчик, иногда консервный лосось, оливки, а сверху все это запорашивали сыром и ставили в духовку. Часто сами делали тесто, что было намного вкуснее – сливочное масло пополам со сметаной или майонезом и сколько возьмет муки, щепотку соли. А сверху как обычно.
Как меня спас Поженян
На пляже в Дубултах. 70-е гг. Папа, мама и Муслим Магомаев
В Юрмале было удобно то, что после любого застолья можно было дойти до дому по пляжу, протрястись, так сказать. И мы гуляли часами, доходили до каких-то ручьев и заброшенных необжитых уголков, шастали в «Яундубулы», самую известную на побережье шашлычную, или в самый модный в то время ресторан-кабаре, вылезающий полукругом прямо на пляж, – «Юрас перле» – морская жемчужина. На ночные шоу уже ходить было можно, по возрасту пропускали, и мы наблюдали смешную, молодую и тогда еще совсем незнаменитую Лайму Вайкуле в костюме мухоморчика, которая танцевала летку-енку с кучкой других мухоморчиков и пела какую-то грибную песню. А потом была премьера отцовской песни, и Лайма из ядовитого гриба превратилась в человека:
Убегу от зноя южного,пыльного и злого дня.Здравствуйте, товарищ Юрмала,как вы жили без меня?Нацепив из пены бантики,на берег плеснет волна.Пусть нахмурит брови Балтика,Знаю, как добра она!Я завидую художникам —Встану рано поутру,Нарисую тучу с дождичком,А потом ее сотру.Будет ветер плыть над дюнами,Светом солнечным пронзён,И пойду я к морю, думая,Ни о чем и обо всём.Станет жизнь моя высокою,К теплым дюнам припаду,С тихими крутыми соснамиРазговоры заведу.Захмелев от ветра юного,Смелая горит заря.Подари на память, Юрмала,Мне кусочек янтаря![9]
С таким милым мягким латышским акцентом, так было приятно, когда весь зал начал ей подпевать, а я вся из себя сидела гордая и чувствовала вроде как причастность! Хотелось встать и сказать: «Это ж мой папа написал!» Маленькая была. А за соседним столиком сидел Раймонд Паулс, с которым папа тогда работал.
