грозовое небо, а затем черный, как ночная темнота.
Первое, что Ева видит, ― потолочный вентилятор бабушки Цзяи, крутящийся в успокаивающем ритме. Она слышит, как пожилая женщина хлопочет на кухне, как включается плита, как приборы стучат о фарфор.
Прошло несколько дней с тех пор, как Ева вернулась из Лондона, несколько дней с тех пор, как она положила цветы на могилу бабушки Кэрол, но ей до сих пор нужно некоторое время, чтобы прийти в себя, прежде чем встать.
Она ненадолго закрывает глаза, пытаясь выбросить из головы образ брата с низко опущенной головой, с гневно изогнутым ртом. Глубокий вдох ― попытка облегчить тяжесть в груди.
А потом… пробивается свет.
Цзяи учит ее смешивать муку и раскатывать тесто на кухонной стойке. Рассказывает, как лучше приправлять креветки и размешивать мясо ложкой. Мягкие руки формируют из теста пельмень.
― Ты учила этому детей, когда они были маленькими? ― спрашивает Ева.
― Да, тетю Дороти, ― отвечает Цзяи, ― а твоего отца ― нет.
Ева хочет спросить почему, но, видя, как болезненно сверкнули глаза пожилой женщины, понимает, что эту историю она предпочла бы не рассказывать.
В сковороде пузырится горячее масло. Шипит, когда в него бросают пельмени. Пока пельмени переворачиваются, обжариваются до золотисто-коричневого цвета, звучат слова на кантонском ― для практики.
Время от времени Цзяи делится воспоминаниями, не зная, какой ценный дар преподносит Еве.
― Когда твой отец был маленьким… ― раз за разом начинает бабушка.
И в голове Евы отец из сурового, непоколебимого мужчины превращался в мальчика, о котором говорила бабушка: независимого, невероятно умного, послушного, идеального почти во всем.
Тетя Дороти хмурится, слушая, как Ева пересказывает эти истории, и говорит:
― Все мы по-разному помним тех, кого любим.
И Ева замолкает, вспоминая голоса, которые зовут ее во сне.
Как ни странно, она не помнит, когда в последний раз путешествовала.
Родители были бы удивлены, особенно отец.
Мало-помалу мир Евы начинает расширяться. Сначала парк возле дома, затем рынки, торговые центры, рестораны и кафе. Иногда ― тематические парки и музеи. Но она с удивлением обнаруживает, что ее любимое место в Гонконге ― дверной проем бабушкиной квартиры.
Вечером, когда солнце клонится к закату, она садится в дверях с альбомом. Поначалу было непривычно, но сейчас ее не тревожит, что, когда кто-то дома, дверь в квартиру открыта.
Ей нравится видеть, как соседи заходят, чтобы обменяться едой, сплетнями и повседневными разговорами с ее бабушкой. Они приветствуют странную, молчаливую внучку Цзяи из Англии вежливой улыбкой или коротким кивком.
Дольше, чем на секунду, задерживаются только дети.
Иногда, пробегая мимо и увидев, что она рисует, они останавливаются и некоторое время стоят, с молчаливым интересом наблюдая, как она рисует дракона с тремя головами, девушку, плывущую в облаках, или русалку, плачущую в океане роз.
А иногда дети садятся рядом с ней на пол, скрестив ноги и не сводя глаз с ее руки, под движениями которой их черты оживают на бумаге.
Некоторым она дает карандаш или фломастер и лист бумаги, вырванный из альбома.
Она не очень бегло говорит по-кантонски, но это и не требуется.
Когда дети сидят и рисуют рядом с ней, она понимает: в этой тишине можно обрести покой.
Некоторые детские рисунки она показывает тете Дороти: среди них есть как очень детальные, так и небрежные и неразборчивые, но все они прекрасны.
Когда тетя Дороти слышит идею Евы, ее глаза загораются.
― Мое искусство станет гораздо ценнее, ― говорит Ева, ― если я смогу им вот так делиться. Ты мне поможешь?
― Конечно. ― Тетя одаривает ее гордой улыбкой. Она долго обнимает Еву, и в какой-то момент Ева чувствует, как к глазам подступают слезы.
Она мельком думает о том, как бы ко всему этому отнеслись родители. Что бы сказал отец, узнав, что она в Гонконге с его семьей? Одобрила бы мать то, что она делает?
Мне бы столько хотелось им рассказать, думает Ева.
Через несколько дней Ева просыпается пораньше, чтобы переставить мебель бабушки Цзяи в гостиной. Диван придвинут к стене, а кофейный столик вынесен в спальню тети Дороти. Теперь здесь достаточно места, чтобы три-четыре человека сели в круг на полу. Цзяи настаивает, чтобы семейные фотографии остались на своих местах, и Ева с ней согласна.
К вечеру Ева садится на свое место в дверном проеме, рисуя пчелу, кружащую над ярко-желтым подсолнухом.
На этот раз дети из соседних квартир приводят с собой друзей: кое-кто держит в руках альбомы и наборы карандашей.
Ева приглашает всех в квартиру.
И дверь, как всегда, остается открытой.
Томми, Пегги и Мэй
1940/2013
Томми стоит у входа в кафе под моросящим в темноте дождем.
Он заглядывает в темные окна:
стулья перевернуты и водружены на столы.
Помещение кажется заброшенным.
Но краем глаза он замечает движение.
Он толкает дверь, и она слегка приоткрывается:
легкомысленное приглашение. Он входит, оставляя следы на пыльном полу. Лампа на стойке мигает.
Фигура оборачивается.
У Пегги в руке метла, на поясе повязан фартук.
В ее виде нет ничего необычного, но, когда она замечает его, у нее перехватывает дыхание. Томми, произносит она с ноткой недоверия в голосе,
гулко звенящем в пустом пространстве между ними.
Пег, говорит он, чувствуя необъяснимый страх. Что случилось?
Она выглядит старше, чем когда-либо.
Дело не столько в ее стильном платье и прическе, ее новообретенной элегантности.
Сколько в линии ее подбородка, уверенном повороте головы.
Холодном, ожесточенном взгляде, который застает его врасплох.
В этих глазах ― годы, которых он не видел.
На пару секунд она застывает, а потом вдруг оказывается в его объятиях.
Она крепко прижимает его к себе ― так исступленно, что он ошарашен.
Пег, что случилось, снова спрашивает он.
Ничего, говорит она. Я думала, что больше не увижу…
Томми, что ты здесь делаешь?
Они в изнеможении сидят на краешке ее кровати.
Все, что остается, лишь осколки: его слова разлетаются как кусочки разбитой черепицы.
Ей хочется сказать: я так тебе соболезную, но она лучше, чем кто-либо, знает, что сочувствие не притупляет остроту горя; наоборот, лишь усиливает его.
Она спрашивает, где его сестра, как прошли похороны, какие у него планы на будущее.
Он качает головой. Она спрашивает: ты остался один?
У меня есть друзья, говорит Томми. У меня есть Кристелль и Мэй, и у меня есть ты.
Это новое имя, произнесенное так нерешительно.
Для него это не более чем
