Шестерка вела бой с четырнадцатью «мессерами». Потеряв четыре машины, немцы ушли. Были ли в его группе потери, Степан пока не знал. Все самолеты вышли на аэродром и приготовились к посадке. Но вот с бортовым номером «семь» не оказалось. Куда он мог деваться? Сбит? Нет, никто не видел его падения. Ушел раньше? Не могло этого быть: у нас никогда без разрешения из боя не выходят. Что же случилось?
Уже подходя к аэродрому, Рудимов вдруг заметил в стороне, над вершиной холма, два самолета. Первый шел со снижением. Второй, видимо, его преследовал. По всему видать, атакован наш. Так и есть, семерка. Но что такое? Почему «миг» так безрассудно теряет высоту? По надрывному гулу мотора чувствуется, что у нашей машины сохранился немалый запас мощности. Так почему же летчик не маневрирует? Степану показалось, что тот занят поисками места для посадки.
Набрав предельную скорость, комэск устремился на выручку забедовавшему. Одна мысль: лишь бы успеть преградить путь «мессеру». Но уже по всему видать — не успеть. Поздно. Не хватает нескольких секунд. Степан бросается в пике и стремительно врывается в зону обстрела. Немец, видимо, обрадовался неожиданной находке и сразу оставил преследование, перевел огонь на второй «миг».
Раскаленным прутом очередь втыкается в плоскость Степановой машины. Она содрогнулась, будто от боли, и свалилась на крыло. Рудимов не стал выравнивать, а еще больше ввел в вираж, и немец на звенящей скорости проскочил мимо. На мгновение Степан увидел чужое бледное лицо.
Маневр удался. «Мессер» соблазнился легкой добычей и потерял обе цели. Теперь очередь его, Рудимова. Он ставит свой «миг» носом к зениту. Сто девятый тоже ползет вверх. Степан еще ближе, к самой груди, прижимает ручку и, кажется, нутром чувствует, как она бьется под напором высотного ветра.
«Мессер» тоже берет круче. Оба идут почти вертикально и, кажется, повисли, не отрываясь друг от друга. Это была схватка за трамплин — высоту. Кто отстанет — проиграл. Как молил Рудимов свой «миг», чтобы тот хоть немножко выше вырвался. Немец, кажется, отстал. Нет, не отстал, а чуть уменьшил угол кабрирования и отвалил в сторону.
Рудимов заметил, что «мессер» начал быстро уменьшаться: значит, он уходит. Неужели не удастся догнать его?
Степан почти до защелки посылает сектор газа, и самолет, почуяв прилив сил, набирает предельную скорость. Сто девятый близко. Но он, сломав линию полета, падает вниз. Рудимов радуется такой затее: она известна. Плавная отдача ручки, и в ушах нарастает упругий посвист. Правда, немец, выйдя из пике, еще пытается маневрировать. Но это не спасает. На развороте он сам натыкается на крестовину прицела и тут же вспыхивает.
В пылу схватки Степан не чувствовал и не видел ничего, кроме этой чужой машины. Но когда она ушла к земле, оставив после себя лишь дымный след, ощутил какую-то неимоверную тяжесть, от которой кружилась голова, как тогда на берегу моря у Тархан-Кута. Сейчас только понял, что от перегрузок заныла еще свежая рана под ключицей. Но теперь можно лететь, как говорится, и тише.
Вернувшись на аэродром, Рудимов тут же, на старте, увидел летчика злополучной семерки. Он, видать, нарочно задержался, ожидая комэска, чтобы, долго не томясь, получить нагоняй. И не ошибся. Капитан приготовился отчитать незадачливого пилота. Но как только увидел изможденное, с синими полукружьями под глазами лицо лейтенанта, не решился ни упрекнуть, ни тем более отругать. Да и вообще Рудимов не был мастак распекать. Самое большее, на что он был способен, неодобрительным тоном спросить подопечного:
— Вы лучше умеете летать?
В понятии Степана «летать» — не просто пилотировать, а и стрелять, воевать и даже просто быть порядочным человеком. Приготовил и сейчас эту фразу, но передумал и спросил иным, сочувственным тоном:
— Вы ранены?
— Так точно. Уже сестра перевязала ногу, — показал лейтенант на разорванную штанину ниже коленки.
— Больно?
— Терпимо.
Так хотелось Рудимову вставить к месту саркастическое: «А почему там не проявил терпения?», но опять сдержал гнев. Надо все объяснить лейтенанту спокойно, убедительно. Но как это сделать?
— То, что вы ранены, я еще издали узнал, — сказал после паузы комэск.
— Плохо вел самолет?
— Нет, хорошо вели, но не в том направлении. Надо на «мессера», а вы от него. Скорее домой, на посадку.
— Но я же ранен…
Почувствовал Рудимов, что не получится деликатного разговора, надо говорить прямо, без обиняков. И он спросил:
— А как вы думаете, немец знал, что вы ранены?
— Наверное.
— В этом вся ваша беда. Могла быть и смерть.
Рудимов говорил медленно, привычно тихим голосом, но лейтенанту его слова слышались неимоверно громкими и секущими, как плеть: самое страшное для пилота — упрек в слабоволии. И он не выдержал, с болью в горле прохрипел:
— Получается, я удрал из боя?..
— Нет, вы не удрали. Вы выдали противнику свою тайну.
— Какую?
— Рану.
Лейтенант замолчал, сник. Так они шли до самой землянки, не проронив ни слова, — впереди валкой походкой комэск, сзади, прихрамывая, пилот. Рудимов уже начал подумывать, что слишком резко он объяснился с молодым летчиком, можно было и полегче… Но с другой стороны, оправдывал себя. Ведь было и с ним нечто подобное. Там, под Севастополем. Его ранили два «мессера». Но у одного кончилось горючее, и он потянул домой. А второй продолжал наседать. Знал Рудимов: выкажи он свою рану — и ему гибель. Нужно драться, словно ничего и не случилось. Он то полз торчком в небо, то вертелся на крутых виражах, а то вдруг бросал машину в пике. Немец был ошеломлен каскадом фигур и поспешил от атаки перейти к обороне. Обливаясь холодным потом, Степан ценой невероятных усилий устремился на противника. И тот потянул к своим, не подозревая, что уступил раненому.
Вернулся Рудимов на аэродром, но вылезти из кабины не смог. Ему помогли. Морщась от боли, он сказал механику Зюзину:
— А все же я его перехитрил. Не выдал раны. Иначе сегодня на поверке меня бы не было.
Вовка понял своего командира. А вот понял ли лейтенант?
Наверное, понял. Потому что дня через два тот паренек принес Рудимову небольшую книжицу и, краснея, ткнул пальцем в какую-то страницу:
— Вы это имели в виду, товарищ капитан?
Степан прочитал:
Из-за утеса, как из-за угла,Почти в упор ударили в орла.А он спокойно свой покинул камень,Не оглянувшись даже на стрелка,И, как всегда, широкими кругами,Не торопясь, ушел за облака.Быть может, дробь совсем мелка была —Для перепелок, а не для орла?Иль задрожала у стрелка рука,И покачнулся ствол дробовика?Нет, ни дробинки не скользнуло мимо,А сердце и орлиное ранимо…Орел упал.Но средь далеких скал,Чтоб враг не видел,Не торжествовал.
Дважды, врастяжку повторив две последние строчки, Рудимов посмотрел не на лейтенанта, а куда-то дальше, мимо него:
— Примерно это я и имел в виду.
Осень уже катилась в зиму, но дни еще стояли теплые, недождливые. В напоенном полынными запахами воздухе парила паутина.
Ожидая сигнала на вылет, Рудимов и Даждиев сидели на припеке возле стоянки. Ловя ладонями липкую паутину, Коста загадывал:
— У нас, в горах, сейчас, наверное, тоже бабье лето. Только оно по-другому называется.
— Да, погода на заказ, — подтвердил Степан.
И вдруг упала крупная дождевая капля. И тут же по стоянке, взбивая пыль, дробью ударил слепой дождь. Дождь при солнце. Вроде кто-то могучий и невидимый пустил в планету тысячи серебряных стрел, которые, вонзаясь, бесследно исчезали в земле.
Все сбежались в штаб. Корней Иванович недовольно встретил пилотов на пороге:
— А отбоя на вылет не было. Может, еще состоится.
— Да вы что, товарищ подполковник, шутите? В такую погоду нас выгонять, — не то в шутку, не то всерьез взмолился Кузьма Шеремет.
Сухорябов полез в карман за платком, что всегда было признаком остывания.
— А ты что думаешь, война — игра в бирюльки? Небось матушка-пехота сейчас перемешивает грязь с кровью.
Затрещал телефон. Надо же: будто по велению Корнея Ивановича с КП дивизии передали приказ на вылет.
На старт вырулили при дожде, оставив борозды, которые сразу превратились в арыки. Но едва взлетели и отошли от аэродрома, как с высоты хлынул нестерпимо яркий солнечный ливень. Над аэродромом сквозной аркой повисла радуга.
Любоваться, однако, не пришлось. Группу Рудимова послали прикрывать пехоту у Сивашских озер. С высоты хорошо просматривались, словно воспаленные рубцы на теле, коричневые откосы земляного вала, за которым лежали наши стрелковые роты. Видно было, как шевелились передние ряды, как временами вспыхивали сизые дымки. Шла перестрелка. И вдруг через насыпь хлынула защитная волна гимнастерок. Хотя пилотам дозволено разговаривать лишь в крайних случаях, Степан услышал в наушниках голос Даждиева:
