Мама тоже стала где-то пропадать, недовольно и раздраженно отмахиваясь от дежурных Машиных звонков.
– Как-то все не так, Лёшка, не так! – Маша мучилась и не знала, как исправить непоправимое. Радоваться, когда рядом кто-то трагически молчит, тоже довольно затруднительно. Надо было как-то устраивать мамину судьбу.
– Маша, она сама себе все устроит, – равнодушно пожимал плечами муж. – Такие, как твоя мама, не пропадают.
– Да ты ничего не понимаешь! – не соглашалась Маша. – Она очень неприспособленная! А вдруг что-то случится? Вдруг она ошибется? Свяжется с кем-то не тем?
– Солнышко, пусть лучше она сама ошибется, чем ошибешься ты, экспериментируя с ее жизнью.
Дед тоже категорически не велел встревать:
– Маняша, не лезь, когда не просят. Благими намерениями знаешь, куда дорога вымощена? Вот то-то! Попросит о помощи – помоги. Не дитё, чай, сама разберется. Своей жизнью пока займись.
Самое удивительное, что и подруги говорили примерно то же самое. Маша чувствовала диссонанс с окружающим миром, и это нервировало даже больше, чем бездействие. Ведь иногда утопающий не зовет на помощь лишь потому, что потерял голос, а вовсе не потому, что ему эта помощь не нужна. И когда все спокойно смотрят, как кто-то барахтается в пучине жизненных невзгод, то самое страшное – поддаться общему мнению и тоже перейти в категорию зрителей, отметя подозрения о том, что ты единственный, кто может и должен помочь.
Разухабистый вечер пятницы несся по городу, бодря и обещая что-то невнятно-приятное.
– Ты сейчас куда? – спросил Артем, глядя на Риту с тайным, одному ему понятным смыслом. Во всяком случае Гусева, как ни силилась, ничего в его многозначительно выкаченных глазах под трагическим изломом бровей не прочла.
По сути своей вопрос был на редкость не к месту, если учесть, что стояли они у Ритиного подъезда. Собственно, дома у нее они уже были пару недель назад, но тогда юноша лишь восторженно заламывал руки, разглядывая ее картины, и не упускал возможности всякий раз добавлять, что он бы «вот тут брызнул света, а вот здесь размыл контур». К удивлению Риты, он нахлебался чая, сгрыз печенье и отбыл восвояси. В тот раз, придирчиво изучив в зеркале собственное отражение, мадмуазель Гусева вынесла вердикт: дело не в ней! Скорее всего, тонкая душевная организация нового кавалера не позволяла ему оскорблять девушку своими низменными инстинктами, а сама девушка, дабы не спугнуть счастье, со своей стороны вынуждена была изображать точно такое же отсутствие инстинктов. А может быть, рыцаря смущало наличие в квартире соседей, к которым Рита привыкла, как жители прилегающих к аэродрому территорий привыкают к реву самолетов. Кроме всего прочего, процесс еще чрезвычайно тормозил Кулешов, постоянно отпуская едкие реплики и приветствуя коллег по цеху вопросом:
– Ну, как? Опять не переспали?
Сам себе он казался при этом чрезвычайно остроумным.
На этот вечер Рита наметила решающее объяснение, но подходящего момента все никак не находилось. Надо было, конечно, не затягивать, а обсудить все еще в самом начале, когда Артем вручил ей пучок невразумительных цветов и порадовал сообщением, что в каком-то ДК проходит выставка работ его друга. Но в тот момент Рита не успела сформулировать подходящий повод для начала разговора, поэтому ей пришлось ехать на другой конец города на выставку неизвестного Жоржа.
Жорж оказался гением узкой специализации. Костистое лицо, мушкетерская бородка, похожая на прилипшую к подбородку корочку хлеба, и изумительные розовые уши, локаторами оттопыривавшиеся под лохматыми соломенными патлами.
– Я вас ждал, ребята! – Он бросился к ним и, то ли перепутав в экстазе, то ли по велению души, поцеловал руку Артему и с воодушевлением облапил Риту.
Если учесть, что кроме них на выставке присутствовали еще две перезрелые хихикающие школьницы и суровая старуха с плотно сжатыми губами, то его восторг был вполне объясним. Аншлага явно не наблюдалось.
Рисовал Жорж исключительно геометрические фигуры, и через пару часов у Риты уже рябило в глазах от цилиндров, пирамид и конусов. Единственной полезной мыслью, вынесенной с выставки коллеги, было четкое осознание того, что искусство должно быть ближе к массам.
Потратив вечер столь бездарным образом, Гусева поняла, что просто обязана получить компенсацию. Но дома это сделать вряд ли удастся, поскольку из раскрытого окна доносилось душевное пение главы семейства Зубоваловых. Слуха у соседа не было, зато в избытке имелся громкий голос.
«Очередной гимн зарплате, – печально констатировала Рита. – Если Артема даже удастся уговорить зайти, то этот после концерта может основательно помять не только домочадцев, но и гостей. Нет, ко мне нельзя, а то Кулешов скончается от счастья, если мы завтра с фингалами придем».
– А ты далеко живешь? – с намеком спросила Рита.
– Очень, часа полтора ехать, – отчего-то вдруг страстно начал убеждать ее Артем. Девушка опешила. Насколько она помнила, жил Алтаев, судя по предыдущим рассказам, не так уж и далеко.
– Жаль. Я ведь так и не видела твоих картин, а ты обещал показать.
– Конечно, разумеется, – Алтаев встрепенулся и неловко чмокнул ее в щеку. – Мы договоримся отдельно.
Пение наверху оборвалось, стремительно превратившись в скандал. Вопли набирали обороты. Судя по знакомым голосам, Ритина мама была дома. И настроение у нее было самое что ни на есть боевое.
– Ладно, я, пожалуй, пойду, – заторопился Артем. – До завтра, Рита.
Ее имя он произнес опять со смыслом, но это уже не радовало. Рите надоело ждать, поэтому она схватила кавалера за рукав и требовательно взглянула в глаза.
– Что? Что? – растерялся Алтаев, судорожно дергаясь, словно карась на крючке, сожравший не того червяка.
Отвечать на этот вопрос было бы глупо. Ночь, звезды, прохладный сентябрьский ветер, еще не резкий, но уже и не такой ласковый. Как это «что»?
Рита подтянула рыцаря поближе и томно прикрыла глаза.
– Устала? Спать хочешь? – Артем чуть не плакал, трепыхаясь из последних сил.
«Нет, вот придурок! – расстроилась Рита. – Если я ему не нравлюсь, то зачем он со мной столько времени таскался, а если нравлюсь, то чего он так отбивается, как будто я его невинности лишить собираюсь?»
Последняя мысль вдруг зацепилась за сознание, и девушка шепотом спросила:
– Алтаев, у тебя женщины были?
– Где? Дома? Нет, дома родители, там нельзя… женщинам!
– Тёма, не тупи! Ты с кем-нибудь спал?
– Я? Спал? С кем-нибудь? Конечно! Со всеми!
– С какими еще «всеми»?
Разговор зашел в тупик. И как раз тогда, когда Рита решила, что участие в разборках с Зубоваловым принесет значительно больше положительных эмоций, нежели продолжение романтического вечера с коллегой по цеху, Артем полез целоваться. Именно полез, как медведь лезет на забор: сосредоточенно и примитивно.
