Он нахмурил брови, явно размышляя.
Мы собирались обсудить много вопросов — продовольствие, распределение дозоров, подготовку вылазок, возможность переговоров с половцами, — но почему-то никаких серьёзных конструктивных решений не было возможности принять.
Все ждали сведений. Для людей было важно, случилось ли действительно в стане врага что-то такое, из-за чего может резко повернуться вспять эта война. И мы начнём действительно побеждать — атаковать, а не только обороняться.
А за стенами крепости, в степи, монгольские всадники медленно разъезжали вдоль линии обозов. Их флажки едва шевелились на ветру, а сами они казались задумчивыми, будто уже не верили в победу. И это давало нам надежду. Они не высматривали возможности для атаки, они следили за тем, чтобы мы не вышли неожиданно на вылазку. Поменялись ролям, кто хищник, кто дичь.
И только примерно через час Мирон, покинув наше собрание, вернулся со сведениями. И был он крайне озадачен — лоб его пересекали глубокие морщины, а в глазах читалась тревога.
— Монголы знают о том, что Бату убит, — начал он негромко, обводя взглядом собравшихся. — Но они уже готовы присягнуть Орде, чтобы продолжать войну. И не только смерть предводителя смутила их. Есть и другая причина: из Киева выдвинулось войско. Князь Черниговский Михаил Всеволодович и князь Галицко-Волынский Даниил Романович ведут свои дружины, а с ними — Киевское ополчение.
По залу прокатился гул. Многие возликовали — кто хлопнул ладонью по столу, кто воскликнул: «Слава!» Ведь теперь становилось очевидным: мы можем дать генеральное сражение и иметь большие шансы победить в нём.
Но радовались лишь те, кто не задумывался о политической составляющей дела. А она была сложна и коварна, как змеиный лабиринт. Обсуждать её на Военном Совете, в таком кругу людей, было нельзя — слишком многие здесь имели свои интересы, слишком многие были связаны клятвами и родовыми узами. А кто и чисто за деньги воевал.
Так что собрание прошло бурно, но серьёзных решений принято не было. Как дальше действовать — пока не решили. Хотя одобрили мои предложения провести две ночные атаки небольшими отрядами: пошевелить монголов, не дать им спать, а по возможности сжечь какое-то число их юрт и кибиток и, конечно, кого-нибудь убить.
Противника необходимо психологически дожимать — до той стадии, чтобы, когда начнётся сражение, монголы уже не притворно побежали от наших отрядов, а делали это, ведомые страхом, без оглядки, бросая оружие и знамёна.
Есть у каждой армии, войска, государства предел прочности. У монголов он велик, но не абсолютный. Может надлом случился? Хотелось бы верить.
— Что думаешь, князь? — обратился я к Василько Константиновичу, — пришли ли твои дальние родичи, дядьки твои, чтобы помочь нам или лишь власть свою показать?
Вопрос, конечно, каверзный. Но почему-то мне казалось, что Василько Константинович не должен пылать особой любовью к Всеволодовичам, дядьям своим. Да он и сам не раз высказывался на тему того, как неоднократно посылал запросы черниговскому князю, да и киевскому Ярославу, чтобы те направили свои дружины на помощь Владимиру.
В первый раз хоть удосужились ответить, что пока не имеют такой возможности. А на следующие призывы и вовсе перестали отвечать.
— Думаю, что вольницу твою, да и мою тоже, решили князья подчинить себе, — ответил князь Ростовский, хмуро глядя в стол. — И уж точно они поделили Русь в своих думах, ещё до победы. Вот, придут, помогут побить ордынцев, а после заявят права и на земли и на добычу, и на нас.
— Насколько крепка твоя клятва на кресте князю Владимиру Юрьевичу Московскому? — спросил я прямо и жестко.
Василько подскочил, схватился за эфес своего меча. В тот же миг показали свою лояльность мне другие приглашённые на эту тайную беседу: Мирон, воевода Козелька Вадим, прибывший буквально несколько часов назад Евпатий Коловрат. Все они выпрямились, положили руки на рукояти оружия, демонстрируя, что готовы унять Ростовского, если тот вздумает действовать опрометчиво.
— Не следует меня обвинять в том, что я клятву преступаю! — резко ответил князь, но явно сдерживая гнев.
— Хорошо, — сказал я, задумавшись. — Поставлю вопрос иначе: друзья они нам или тоже враги, которых разбить следует?
Молчание. Тяжёлое, густое. Да, выступать против конкретной власти, против князей — это не то же самое, что идти в бой с ордынцами. Но, думается мне, именно эти князья могут разрушить всю нашу стратегию. И все достижения, добытые нами в боях, пойдут прахом.
И тогда на Руси вновь разгорится междоусобная война. Снова русские земли ослабнут, станут лёгкой добычей для любого, кто пожелает их забрать. Захотят ли эти князья, чтобы в Северо-Восточной Руси правил единственный выживший князь — Владимир Юрьевич? Или захотят себе эти земли забрать?
— Князь Черниговский, когда отказал в помощи, — нарушил все договорённости, — произнёс воевода Козельска Вадим, его голос звучал твёрдо, как сталь. — Он перестал быть старшим для нас. Оставил в лихую гадину. Поэтому, если все вместе, но не только лишь один Козельск, который не выдержит, я буду против князя.
— А что до Даниила Романовича, — продолжил Вадим, — который, как коршун, прибыл поживиться мертвечиной, то нет в том никакой чести. И не князь он мне, а враг. И бежал он когда-то под Калкой, нарушив все обеты.
— Мне нужно встретиться с князьями, — сказал я решительно.
— Нет! Только не тебе! — резко возразил Евпатий. — Случись что, так никто с князьями, как и с ордынцами не справится.
Да, и я так же думал. Может, это в какой-то степени головокружение от успехов, хотя успехи… Столько добрых воинов уже под моим началом погибло! Но если меня не станет, всё может развалиться. А мы только побеждать начали. У нас амбары и склады полны дорогих товаров, есть серебро для найма людей. Куда мне в лапы к зверю?
— И тебе нельзя идти, Евпатий, — вмешался Мирон. — Помнит ещё князь Черниговский, как ты у него людей охочих и даже часть дружины увёл. Не простит.
— Я пойду! — вырвался Василько. — Я их племянник, Михаил Всеволодович — мой дядя. Всяко слушать меня Черниговский станет.
Я подумал и кивнул:
— Так тому и быть. Ежели они монголов бить пришли, а не власть свою ставить, то будем бить вместе. В ином же случае мы подчиняемся князю Владимиру Московскому.
— А я и мои бродники ни перед кем не склонимся, — заявил атаман бродников Бронимир. — Но уговор о службе с Владимиром — иного нам не нужно. Уговор, как с вольными людьми, но не княжими.
Пусть так. Но я подумал, что после войны и с бродниками решать нужно. Да и в конце концов, мне-то они присягали. Выходит, что через меня и Владимиру. Впрочем, если выйдет так, что бродники станут нынешними казаками с обязательствами выставлять воинов, так можно даровать им определенную свободу.
* * *
— Ты? Что делаешь ты здесь, князь Ростовский? — удивлённо вопросил Михаил Черниговский, вглядываясь в лицо племянника.
Василько Константинович не стушевался под тяжёлым взглядом дяди:
— Я здесь, дядька, чтобы спросить тебя: что делаешь ты здесь и зачем привёл свою дружину?
Михаил искренне изумился:
— И с чего ты решил, что вправе задавать мне вопросы? В каком городе ты будешь княжить? Ты берладник, без стола своего. Ты отринул великое княжение, когда мог взять по праву. А сам, словно верный пёс, служил Юрию. А других дядьев своих и знать не желал. С кем же ты водил дружбу? Может, с этим самозванцем Ратмиром?
— Ты можешь так говорить со мной? Тот, кто на помощь Козельску не пришёл, то Вщиж ордынцам сдал! — резко, с надрывом, почти кничал Василько. — Говорили, что русские города должны стоять друг за друга, но ты ничего не сделал. Не пришёл и на помощь брату своему Юрию, хотя по старшинству должен был встать рядом с ним. Ты нарушил клятвы.
Князь Ростовский вываливал правду-матку без оглядки — слова лились потоком, обнажая давние обиды и взаимные упрёки, копившиеся годами.
