роскоши, но только потому, что большинство из тех, кто оставил описания своих странствий, были дипломатами, а не купцами[334]. Их действительно отправляли из Константинополя в Монголию или из Чанъани в Индию с дорогими подарками для местных правителей. На такие путешествия уходило по два с лишним года. К караванам присоединялись купцы, привлеченные защитой, которую давали верительные грамоты дипломатов. Они занимались мелочной или розничной торговлей, то есть покупали на местных рынках и продавали дальше по пути. Дипломаты тоже приторговывали на стороне, и только официальные подарки проходили весь путь от места отправления до своих далеких царственных получателей – при этом даже дипломатические миссии почти всегда брали с собой дорогих лошадей. Очень немногие купцы ездили на большие расстояния самостоятельно, вне официальных делегаций. Это подтверждается отсутствием нумизматических свидетельств; археологи, например, не находят иранских монет дальше таких рубежных стран, как современный Афганистан или Таджикистан[335]. Китайские монеты в Центральной Азии тоже редки – и вот тут-то на сцену выходит шелк.
Вплоть до XVI в., когда серебро хлынуло из испанских рудников Нового Света, китайцам не хватало серебра для чеканки монет[336]. Вместо денежной стоимости товарам присваивали цену в шелке, который поставлялся отрезами размером 50 × 20 см[337]. Согласно некоторым уцелевшим записям, за девушку-рабыню на пограничных рынках IX в. давали шесть отрезов шелка; лошадь стоила восемнадцать. То, что стоимость лошади была выше стоимости рабыни, говорит само за себя, но цена, возможно, зависела от спроса и предложения. Во время войн в рабах недостатка не было, и цена на них падала, а лошадей становилось меньше, и они, соответственно, дорожали. Известен случай, когда продавец выторговал за одну лошадь 40 шелковых отрезов[338]. Китайцы поддерживали впечатление, будто обмениваются со степняками лошадьми и шелком как взаимными дарами, но соотношение даров определяли мандарины. Жалованье китайским солдатам и степным наемникам на границе тоже выплачивали отрезами шелка, перевозить который было проще прочих товаров. Шелк, служивший валютой, был не особо высокого качества, но, как и любое законное платежное средство, он позволял коневодам покупать на пограничных рынках необходимые им товары. По оценкам, соотношение шелка, используемого в качестве денег, и шелка, из которого шили одежду, составляло десять к одному[339].
В общем, купцы, доставлявшие морем шелк из Китая в Рим, отнюдь не были центром этой экономической системы. Более того, если торговля шелком и велась, то ее направление часто было обратным тому, каким его представляет популярная история Шелкового пути. Конечно, шелк открыли в Китае и шелкоткачество придумали там же. Но уже к VI в. секрет шелкоткачества перестал быть монополией Китая[340]. После этого и в Риме, и в Иране стали производить отличный шелк, и более того, иранская парча – узорчатый шелк тонкой работы, важная часть торговли предметами роскоши, – поставлялась из Ирана в Китай[341]. Когда эмиссары из степи предлагали римлянам VI в. шелк на продажу, те демонстрировали им свои цветущие тутовые сады – шелкопряды питаются исключительно листьями тутового дерева, – чтобы показать, что они в их товаре не нуждаются[342].
Я не предлагаю избавиться от удивительно выразительного названия «Шелковый путь». Оно напоминает нам об открытиях археологов начала ХХ в., которые возродили к жизни историю древних караванов, пересекавших Азию. Они первыми обнаружили тюки шелка, спрятанные в давно заброшенных монастырях и трактирах или зарытые в песок. Теперь мы понимаем, что шелк служил валютой и что и сама дорога, и эта валюта обслуживали торговлю лошадьми.
Эта торговля приобрела такие масштабы, что поддерживать ее было непросто даже такому богатому государству, как Китай. Ему, как и индийским царствам, приходилось прилагать серьезные усилия, чтобы накопить достаточно ходового товара, которым можно было бы оплачивать покупку десятков тысяч лошадей ежегодно. Постоянно растущая потребность в шелке заставляла производителей выпускать на рынок ткань худшего качества. Естественно, торговцы лошадьми воспротивились и стали требовать за каждую лошадь больше дешевой ткани, и дело дошло до того, что к IX и X вв. Китай уже с трудом справлялся с производством такого количества шелка[343].
В попытках найти ему альтернативу китайцы переключились на чай, преимущество которого, с точки зрения продавца, заключалось в том, что расходовался он быстрее, чем изнашивался шелк, и позволял быстрее нарастить предложение, чем тутовые деревья и тутовый шелкопряд[344]. Чайными кустами вскоре засадили все холмы в провинциях Фуцзянь и Юньнань. Торговцы лошадьми, коротавшие зимы в холодных палатках, по достоинству оценили этот согревающий и бодрящий напиток. Китайцы научились прессовать чай в виде лепешек, на которые, в подтверждение качества, можно было ставить клеймо[345]. Чаем расплачивались за лошадей вплоть до середины ХХ в., когда караваны с этим товаром все еще ходили из Юньнани в Тибет, где чай обменивали на выносливых гималайских лошадок[346]. Как и в Индии, торговля лошадьми в Китае продолжалась очень долго, на века изменив политическую карту страны и ее рынки.
У лошадей и шелка больше общего, чем может показаться, и притязаниями на название торгового пути дело не ограничивается. В зависимости от качества и то и другое может быть как товаром, так и предметом роскоши. Десятки тысяч лошадей, ежегодно преодолевавших Хайберский перевал, и тюки дешевых китайских шелковых денег – примеры лошадей и шелка как товара. Дорогими лошадьми афганцы торговали, как другие купцы – дорогими шелковыми тканями. Однако богатые дворы оседлых государств ценили элитных лошадей не только за практическую пользу, но и за даруемое ими эстетическое удовольствие. Лошадь, преобразившая политику и экономику, преобразила и культуру, воплотив в себе не только грубую, но и «мягкую» силу.
6
Лошадиная мания
Китай, тюрки и весь мир, 500–1100 гг
Танский император учит лошадь танцевать
Элитные лошади из Афганистана и Центральной Азии поступали в китайские императорские конюшни не только для того, чтобы крепить боевую мощь государства. Седьмой правитель империи Тан Сюань-цзун, правивший с 713 по 756 г., прославился тем, что учил коней танцевать[347]. Он часами наблюдал за их упражнениями. Лошади, в свою очередь, так его любили, что бросали на него ревнивые взгляды из стойла, когда он проезжал мимо на другом коне. В лошадином кордебалете выступало больше сотни четвероногих, а в постановке спектаклей принимали участие не только конюхи и тренеры, но и музыканты: представления, которые проходили в парадном дворе императорского дворца по таким поводам, как день рождения монарха, сопровождались музыкальными композициями, написанными специально по случаю[348].
