— Что мне сказать? — проговорил Мэбэт бессильно, но дух Езанги понял слова по-своему.
— Разве не о чем рассказать? Я-то давно здесь, а ты только оттуда. Как детишки, расскажи, как жена, как стадо… Всегда есть о чем поговорить добрым людям.
— Я не добрый человек, Езанга. И никогда не был добрым.
— Тиииии… это ты брось. Все люди добрые, только у них не всегда получается…
— Чего — не всегда? — поднял глаза Мэбэт.
— О! — воскликнул Езанга. — Вот и разговариваем с тобой. А ты не хотел… Я говорю — не всегда получается у них добрыми быть: вечно какая-нибудь пакость подвернется. Идешь на охоту, а петли волки выпотрошили — вот и злишься. У меня было раз: в полынью провалился, лыжину сломал, домой пришел мокрый — не знаю, как жив остался. А жена еще есть не варила. Я ей по загривку — тресь! Ушел в тайгу добрый, пришел — недобрый. Где уж тут добрым быть, раз вымок и лыжину сломал? Так и со всеми людьми: они добрые, да разная пакость мешает.
Мэбэт слушал Запутавшегося В Силках, и смятение охватывало его.
— Ты и вправду так думаешь?
— А чего мне врать? — не смутившись, продолжил Езанга. — У меня от ума до языка дорога короткая. И на тебя, коль хочешь знать, я не в обиде. Тебе несладко было, а я тебя донимал — вот ты и разозлился. А так ты добрый.
— Все твои слова — ошибка.
— Может, и так. Я ведь не умный…
Езанга вдруг соскочил на снег, потоптался немного, разминая затекшие ноги.
— Тебе надо домой, — сказал он. — Пойдем, я провожу тебя.
Говоря это, он не взглянул на Мэбэта — приплясывающей своей походкой пошел впереди него, и теперь любимец божий плелся по следу нелепого человека.
Езанга, не оглядываясь, напевал свою песню. Вдруг остановился, замолк и скорчился, будто незамеченная предательская стрела поразила его в живот. Не разгибаясь, он обернулся, и Мэбэт не увидел прежнего Езанги. Лицо нелепого человека, искаженное, обезображенное страданьем, простонало пронзительно и страшно:
— Зачем ты убил меня? За что ты убил меня? За что? За что? За что? — И он взвыл нечеловечески: — Я хотел жить… Я сильно хотел жить… С самого рождения хотел я жить… Когда жил, я хотел жить… Когда бедствовал, я хотел жить… Когда ты меня убивал, я хотел жить… До самого последнего удара твоего — я хотел жить… Понимаешь ты это?!
Глаза его закатились, стали белыми, лицо омертвело, Езанга упал — он катался по земле и выл.
— Я хотел жить… Жить… Есть, пить, любить жену, засыпать, и спать, и просыпаться… Петь и молчать… Говорить и смеяться… Входить в чум и выходить из чума… Ласкать детей… Бить белку и ловить рыбу… Смотреть на звезды… Греться у огня… Я все хотел, я все любил… Чем помешала тебе моя маленькая жизнь? — Он вскочил и закричал в небо: — Боги, чем помешала любимцу божьему моя маленькая жизнь? Так я кричал бы, если бы мог кричать. Но даже вскрика этого ты мне не оставил…
Щепку, которую зубы Войпеля оторвали от связки подаренных лет, Мэбэт хранил в мешочке для трута. Опустившись на колени, он развязал ременную тесьму, долго искал щепку, извлек ее ногтем и на дрожащей ладони протянул Езанге:
— Вот все, что у меня осталось. Несколько дней. Пять или меньше — ровно столько, чтобы добраться до своего становища и умереть дома. Я не сделал дела: мой внук, жена и невестка останутся…
— Останутся одни, — подхватил Езанга, — пойдут по людям или погибнут с голода, а если и не погибнут, то вдоволь наедятся сиротских объедков. С ними будет то же, что стало с моими детьми и моей любимой кривобокой женой. Ты ничего не знаешь о них?
— Нет. О детях я ничего не знаю. Слышал, твою жену видели в одном дальнем становище.
— Она здесь! — зло вскричал Езанга. — Я видел ее, когда духи людей вереницей проносились мимо меня. Детей не видел… Они там, наверное, еще там…
Езанга замолчал, судорога, изломавшее лицо, ослабла, он весь обмяк, впал в задумчивость — только часто моргал, будто глаза его жгли воды печали. Но слез Мэбэт не видел. Он так и стоял, держа протянутую руку, и не решался прервать молчание нелепого человека.
— Это все, что осталось, — тихо повторил он. — По своей воле бесплотные дали мне все, по своей же воле — отняли. Возьми щепку — может быть, тем утешится твоя душа… — Помолчав немного, досказал: — И моя тоже.
Езанга приподнялся, своими руками сжал пальцы Мэбэта, отказываясь от воздаяния, и спросил:
— Страшно быть человеком?
То не Езанги был голос…
И здесь обрывается повесть о том, как Мэбэт возвращался в мир людей Тропою Громов.
Видение
Как только тот, кто предстал перед ним в облике нелепого человека, коснулся его руки, темно-синяя тьма окутала глаза Мэбэта, тело перестало осязать воздух и слух погрузился в тишину, мягкую, как глубокие мхи. Но все же он видел и слышал — только не так, как видят и слышат люди.
— Мэбэт, — прозвучало в небе. — Мэбэт, слышишь меня?
— Кто ты? — спросил он.
— Не спрашивай — земному звуку недоступно мое имя. Ты был яркой тенью на небе будущего, поэтому слушай. Мир несовершенен в своих основах, и потому нет человеку исхода из страдания. Все будет повторяться: я буду создавать мир, губить его и вновь создавать — пока не достигнет он образа, который носил я в своем сердце. До тех пор страдание будет путем человека. Понимаешь ли ты меня?
Мэбэт не ответил.
— Иди и возвести, — продолжал голос. — Страдание замыкает человека в пещеру и приваливает камень у входа. Будет человек биться о камень — и не сможет выйти. Но та рука, что освободит его и отвалит камень, зовется милостью. О милости возвести, милостью жив человек.
— Как же я возвещу, если осталось мне лишь несколько дней?
— Не думай об этом, — сказал голос. — Надо только слышать и не заботиться о том, как весть войдет в мир. Понимаешь меня?
— Да.
— Иди… Бедный мой сын, мой покинутый сын.
Стих голос. Гром, сотрясающий души, прогремел над миром, исчезла Тропа, и оказались Мэбэт и пес его Войпель возле той берлоги, где был убит седой медведь.
Утро любимца божьего
Мэбэт вернулся в становище на третий день, после того как ушел в тайгу. Его возвращение означало победу, однако никаких свидетельств этой победы при нем не было. Он даже не взял с собой нарт, ведь шел не добывать, а убивать убийцу своего сына. Жена и невестка знали об этом и не задавали ненужных вопросов. Но Сэвсэр приставал к деду: почему он не принес ему голову седого медведя или хотя бы медвежьи когти?
Мэбэт улыбался, гладил внука по светлым волосам и ни слова не произнес в ответ.
