за год: себестоимость, рентабельность, динамика. В сравнении с районом и областью. И доклад — на двадцать минут, не больше. Конкретно, с цифрами, без лозунгов. Справитесь?
— Справлюсь.
— Не сомневаюсь.
Он встал. Пожал руку, в этот раз чуть крепче. Обернулся к инструктору в углу:
— Передайте Валерию Ивановичу, что я впечатлён. И что Курская область — в хороших руках.
Инструктор записал. Дословно, наверняка. Комплимент от замминистра первому секретарю обкома, переданный через третье лицо. Дипломатия. Корытин не звонит Стрельникову напрямую: зачем, если можно через инструктора, и пусть Стрельников сам решит, как это интерпретировать. Как похвалу. Как аванс. Или как напоминание: я здесь, я вижу, я оцениваю.
Три уровня. Район (Сухоруков). Область (Стрельников). Москва (Корытин). И я — между ними. Каждый считает, что «Рассвет» принадлежит ему. Сухоруков гордится районным орденоносцем. Стрельников присваивает хозрасчётный эксперимент. Корытин встраивает «Рассвет» в свою московскую стратегию.
А «Рассвет» принадлежит мне. И тем людям, которые в нём живут и работают. Кузьмичу с его тетрадкой. Антонине с её тетрадкой. Зинаиде Фёдоровне с её ведомостями. Андрею с его закладками в учебнике. Маше с её прилавком. Крюкову с его «погнали». Нине с её «тридцать пять лет в партии».
Покровители приходят и уходят. Колхоз остаётся.
Корытин уехал к вечеру. Чёрная «Волга» развернулась у правления, выехала на дорогу и растворилась в августовской пыли. Дед Никита посмотрел вслед:
— Уехал. Не арестовал. Значит, хороший начальник.
— Хороший, дед Никита. Хороший.
— А масло-то купил?
— Купил.
— Ну вот. Рассветовское масло и в Москве масло. Я же говорю.
Я стоял на крыльце и думал о том, что произошло за последние восемь часов.
Произошло следующее: «Рассвет» перестал быть областным экспериментом и стал московским проектом. Корытин — не Сухоруков и не Стрельников. Корытин — федеральный уровень. Министерство. ЦК. «Круг реформаторов». Двадцатиминутный доклад в декабре перед людьми, которые через пять лет будут формировать экономическую политику страны.
Возможности — колоссальные. Лимиты на технику, приоритет в поставках, доступ к информации, связи, защита. Три трактора МТЗ-80 — уже в кармане (вместе с маслом в кармане Корытина — символизм, который мне нравился).
Риски — соответствующие. Корытин полезен, но у него свои игры, свои враги, свои союзники, своя повестка. Я для него — инструмент. Пока полезный. Витрина. Модель. «Вот, посмотрите: это работает. Моя заслуга.»
Два покровителя. Стрельников — область, контроль, «результаты мне лично, инспектор Дымов, условия мои». Корытин — Москва, масштаб, «круг реформаторов, доклад, модель для страны». Два вектора. Два центра притяжения. Два человека, каждый из которых считает, что я обязан ему, и каждый из которых прав, но ни один из которых не владеет мной.
В бизнесе это называется «управление стейкхолдерами». В советской политике названия нет, но суть та же: балансировать между интересами, не принадлежа никому. Брать ресурсы у каждого, давать результаты каждому, сохранять автономию.
Стрельников — потеряет покровителя через полгода. Андропов умрёт в феврале. Черненко заморозит реформы. Стрельников, андроповский выдвиженец без Андропова, окажется в уязвимой позиции. Но не сломается: Стрельников — выживальщик.
Корытин — при Черненко затихнет. «Круг реформаторов» уйдёт в тень. Декабрьский доклад может стать первым и последним. Или — наоборот: закладкой на горбачёвскую эпоху, когда эти же люди выйдут из тени и начнут менять страну.
Я знал всё это. Из будущего. И использовал это знание так, как мог: принимая ресурсы, давая результаты, сохраняя свободу.
Три трактора. Доклад в Москве. Масло в кармане замминистра. И тетрадка Кузьмича, в которой записан расход солярки по гектарам.
Большая политика и маленькая бухгалтерия. Москва и деревня. Корытин и Кузьмич.
Между ними — я. Председатель колхоза. Орденоносец. Попаданец. Человек, который знает, что будет через год, через пять, через десять, и который каждый день просыпается в курской деревне, пьёт чай без сахара, садится в УАЗик и едет на работу.
Потому что работа не ждёт. Потому что посевная прошла, уборка впереди, хозрасчёт считается, магазин торгует, университет учит, сеть держится. Потому что тысяча двести человек живут в этой деревне и верят, что их председатель знает, что делает.
И я — знаю. Не всё. Но достаточно.
Впереди — сентябрь. Корейский «Боинг». Провокация, которую американцы готовят уже сейчас, пока я пью холодный чай в правлении. Мир содрогнётся. Начнётся новый виток холодной войны. Санкции, риторика, «империя зла». Деревне предстоит жить в этом климате — всей стране предстоит.
А я — буду работать. Как всегда. Потому что работа — единственное, что остаётся, когда большая политика идёт своей дорогой.
Глава 12
Первого сентября тысяча девятьсот восемьдесят третьего года я узнал из радио то, что и так знал. Совпадение моего знания и официального сообщения произошло утром, в восемь минут девятого, в правлении колхоза «Рассвет». Я сидел за столом, пил остывающий чай и слушал «Маяк», который привычно бубнил утреннюю программу.
Утро было обычным. Катя ушла в школу: первое сентября, белый фартук, бант, букет из георгинов с грядки, которые Валентина специально выращивала к началу учебного года. Валентина ушла ещё раньше — директор школы, у неё первый день, расписание, новые учителя, организационная суматоха. Я остался один. Хозрасчётные ведомости за август лежали раскрытыми. Уборка через две недели. Дел много.
Радио сменило тон. Не резко, не драматически — а так, как умели только советские дикторы: голос стал чуть ниже, чуть медленнее, чуть весомее. Как будто каждое слово несли на ладони и боялись расплескать.
«Передаём сообщение ТАСС. В ночь с тридцать первого августа на первое сентября самолёт-нарушитель вторгся в воздушное пространство Советского Союза над территорией Камчатки и Сахалинской области. Самолёт грубо нарушил государственную границу СССР, продолжал полёт в направлении Японского моря, не реагируя на сигналы и предупреждения советских средств противовоздушной обороны…»
Я замер. Стакан с чаем остановился на полпути ко рту. Не от удивления — я ждал этого сообщения уже год, с того самого момента, как прикинул в голове советский календарь и сопоставил со своим знанием. Замер от другого. От того, что историческое событие, которое в 2024-м было статьёй в Википедии, страницей текста, набором цифр, — теперь заходило в моё ухо живым голосом ТАСС, и от этого живого звука у меня внутри что-то поднималось.
«…южнокорейский самолёт компании 'Кориан Эйр", рейс ноль-ноль-семь… по предварительным данным, преднамеренно нарушил советские границы… командование принимает меры по выяснению обстоятельств…»
KAL 007. Боинг-747. Двести шестьдесят девять человек. Советский истребитель Су-15. Две ракеты «воздух — воздух». Самолёт рухнул в Японское море.
