как напряглась кожа у виска.
— Хорошо, мадам Ренье, — продолжил Лоран тем же тоном. — Теперь повторите: что именно вы утверждаете?
Софи улыбнулась шире — она снова почувствовала почву.
— Я беременна от тебя, — сказала она. — И ты… ты не помнишь многого. Так говорят. У тебя амнезия. Ты изменился. Ты не должен, но ты не сможешь… — она сделала паузу, — ты не сможешь бросить своего ребёнка.
Военный чуть приподнял подбородок, будто подтверждая: да, так и есть, у мужчины есть честь.
Лоран посмотрел на военного, потом снова на Софи.
— Вы утверждаете, что ребёнок мой, — повторил он. — Вы хотите, чтобы я признал это сейчас, при этих людях?
— Да, — сказала Софи сладко. — И чтобы я переехала сюда. Я не буду жить как нищенка в городе, пока ты здесь поднимаешься. Мы были вместе. Ты обещал.
Мать тихо хмыкнула, и в этом звуке было столько презрения, что воздух стал плотнее.
Лоран не бросил взгляд на мать — он держал линию.
— Мадам Ренье, — сказал он, — я вас слушаю внимательно. Но вы пришли не как женщина, которая ищет защиты, а как человек, который ищет место. Это разные вещи.
Софи чуть сузила глаза.
— Ты стал говорить как купец, — сказала она с уколом. — Раньше ты был проще. Раньше ты ел похлёбку и молчал, а теперь… теперь ты думаешь, что можешь выбирать?
Лоран почувствовал, как внутри всё встало на место. Фраза «раньше ты был проще» была ключом: она говорила не с ним, а с тенью прежнего хозяина тела.
— Я и выбираю, — сказал он спокойно. — И начну с простого. Где подтверждение?
Софи на мгновение опешила.
— Что?
— Подтверждение беременности, — повторил он. — И подтверждение отцовства — в том виде, в каком это возможно в нашем времени. Я не признаю слова, сказанные на воротах. Я признаю свидетельство акушерки и запись у нотариуса.
Военный хмыкнул, будто услышал что-то лишнее.
— Мсье, — сказал он, наконец, вмешиваясь, — честь мужчины не требует… таких бумажек.
Лоран повернулся к нему медленно.
— Честь мужчины требует ответственности, — ответил он. — А ответственность начинается с правды. Если вы сопровождаете мадам, значит, вы тоже заинтересованы, чтобы всё было по закону. Или вы здесь не ради закона?
Военный задержал взгляд, и в нём мелькнуло раздражение: ему не нравилось, что молодой хозяин не «ломается» под словом «честь».
Софи шагнула ближе, голос стал тише, но острее.
— Ты думаешь, я пришла обманывать? — прошипела она. — Ты думаешь, я настолько…?
— Я думаю, — сказал Лоран, — что вы ушли от этого дома когда-то. И вернулись тогда, когда услышали, что здесь появились деньги и связи.
Мать не выдержала.
— Ушла? — её голос прозвучал сухо, как удар хлыста. — Она не «ушла». Она сбежала. С офицером. И смеялась. Я слышала.
Софи резко обернулась к матери, лицо её на секунду перекосилось.
— Ты… старуха, — выплюнула она.
Мать не дрогнула.
— Старуха, — сказала она, — но память у меня крепкая. И честь — тоже. Ты не из любви приехала. Ты по запаху золота.
Во дворе кто-то тихо кашлянул. Подростки переглянулись. Пьер, стоявший в стороне, опустил глаза: старик не любил женских скандалов, но видел суть.
Лоран поднял ладонь — не чтобы заткнуть мать, а чтобы остановить шум.
— Довольно, — сказал он спокойно.
Это слово подействовало лучше крика. Люди замолчали.
— Мадам Ренье, — продолжил он, — если вы беременны — я не буду делать вид, что этого нет. Я помогу. Но не так, как вы хотите.
Софи замерла, будто впервые услышала слово «нет» не как отказ, а как границу.
— Что значит «помогу»? — спросила она.
— Значит: мы идём к акушерке. Сегодня или завтра. Потом — к нотариусу. Если беременность подтверждается, я обеспечиваю вам жильё в городе и содержание на время. — Он посмотрел прямо. — Но вы не переезжаете в мой дом. И вы не становитесь «хозяйкой» рядом с моей матерью.
Софи побледнела.
— Ты смеешь…?
— Смею, — ответил Лоран. — И ещё. Если выяснится, что ребёнок не мой — вы больше не появляетесь здесь. Иначе я обращусь к власти через торговый дом. Я не люблю скандалы, но я умею закрывать двери.
Военный сделал шаг вперёд.
— Вы угрожаете женщине? — произнёс он.
Лоран посмотрел на него так, что тот на секунду замер.
— Я обозначаю условия, — ответил он. — Угроза — это когда человек слаб и пытается казаться сильным. Я силён без угроз.
Софи резко вдохнула, будто хотела заплакать — но слёзы не пошли. Слишком рано. Она держала лицо.
— А если я скажу всем, что ты… что ты спишь с вдовой из таверны? — бросила она, наконец, и взгляд её стал злым, расчётливым. — Что она тебя приворожила, что ты… что ты выбрал её, потому что забыл всё?
Слова прозвучали как плевок. Во дворе кто-то ахнул. Мать напряглась.
Лоран почувствовал, как в груди поднимается горячее — не стыд, не страх, а гнев. Он не любил, когда слабых пытались топтать ради выгоды. А Анна была не слабой — но её имя сейчас бросили в грязь.
Он сделал шаг ближе к Софи. Не угрожая, но так, что она инстинктивно отступила на полшага.
— Мадам Ренье, — сказал он тихо, и от этой тишины стало страшнее, чем от крика, — вы можете говорить что угодно. Но вы не будете произносить имя Анны так, будто имеете право судить. Анна — честная женщина. И если вы пришли сюда с грязью, грязь останется на вас.
Софи на секунду прикусила губу — злость билась внутри, но она понимала: этот Лоран не тот, которого можно взять истерикой.
— Значит, ты выбрал её, — сказала она, уже спокойнее, но ядовито. — Вот почему ты так говоришь.
Лоран не отвёл взгляда.
— Да, — сказал он. — Я
