не привык испытывать даже легкое раздражение. Готова поспорить, что он считает непростительным даже малейшее пренебрежение.
Роррик убирает руку от моей шеи и нежно касается щеки. Так нежно. Угроза очевидна, и я закрываю глаза, чтобы не видеть его лицо.
— Кому ты рассказала о своей маленькой шпионской вылазке, дорогая?
Мое сердце колотится в груди, и я внезапно начинаю задыхаться. Я дышу слишком быстро, и мне кажется, что на грудь навалилась тяжесть.
Это тяжесть моей приближающейся смерти.
Ласковое обращение, слетевшее с губ Роррика, напомнило мне о случае, когда я наблюдала, как кошка моей матери нежно облизывала пойманную мышь… прямо перед тем, как вонзить зубы в ее шею.
Но именно упоминание шпионажа заставляет меня почти потерять контроль над своим мочевым пузырем. Я знаю, что происходит со шпионами. Я знаю, что с ними делает Роррик.
Я заставляю себя открыть глаза.
— Я не шпионила.
Он загадочно улыбается, отпуская меня. Прядь черных волос падает ему на лоб, и когда он касается языком одного из острых клыков, мое сердце почему-то начинает биться еще быстрее.
— До скорой встречи, маленький кролик.
Он поворачивается и исчезает в темноте коридора, вероятно, проскальзывая в один из секретных туннелей. У меня кружится голова, и я прислоняюсь к стене.
— Что ты делаешь?
Я вздрагиваю от неожиданности. Тирнон стоит в конце коридора, уперев руки в бока. На нем нет шлема. Полагаю, теперь, когда я знаю, кто он, он не считает нужным скрывать свое лицо. Остатки ужаса сменяются яростью, и я отталкиваюсь от стены.
— Ничего.
Он с сомнением кривит губы.
— Тогда почему от тебя так пахнет страхом?
Паническое ожидание того, что Роррик вырвет мне горло… и чистое облегчение, что я все еще жива… по какой-то странной причине делает меня безрассудной. Живой.
Я мерзко улыбаюсь Тирнону.
— Ты ясно дал понять, что мы друг для друга никто. Так что ты не имеешь права требовать от меня ответы. Ты не имеешь права ни на что.
Его пристальный взгляд изучает мое лицо. Если я думала, что увижу боль в этих ярко-голубых глазах, то заблуждалась. Он просто смотрит на меня так, словно я отнимаю его время. Я пытаюсь уйти, но Тирнон хватает меня за запястье.
— Ты трахалась с Карриком после того, как я ушел?
Этот вопрос как удар, и я отшатываюсь, но его рука только крепче сжимает мое запястье.
Из всех вопросов, которые он мог задать, его интересует Каррик?
Собственнический ублюдок.
— Твоя вампирская кровь дает о себе знать.
— Ответь мне.
Ярость пронзает меня насквозь, сжигая всю логику и здравый смысл.
— Я трахалась со многими мужчинами. Слишком многими, чтобы сосчитать.
Его губы дергаются, и на его лице мелькает что-то, чего я не понимаю. Что-то, что проникает мне под ребра и остается там..
— Я знаю тебя, — отвечает он, и у меня внутри все неприятно сжимается. — Это не в твоем стиле. Ты тщательно выбираешь любовников. Каждый раз, когда ты трахалась с кем-то, кроме меня? Это что-то значило. Это имело значение. И это делает все в тысячу раз хуже.
— Ты бросил меня, — шиплю я.
Когда он ничего не отвечает, я вырываю руку из его хватки. Мне ненавистно то, что я свободна только потому, что он решил отпустить меня.
— Мне нужно готовиться к тренировке.
— Не беспокойся. — Его глаза пусты, и он снова смотрит на меня, как будто я чужая.
Я предпочитаю, чтобы так и было.
— Что ты имеешь в виду?
Он уже берет свой шлем и уходит.
— Император решил, что вы все присоединитесь к нему на арене, — бросает он через плечо. — Тренировка отменяется.
У меня скручивает живот. Что-то подсказывает, что мне это не понравится.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Я была права. Мне это не нравится.
Мраморная скамья под мной холодная и твердая, нарастающий шум отдается в моей голове. Арена простирается под мной, император расположился в своей ложе — прямо напротив своих гладиаторов.
Мы сидим достаточно низко на трибунах, чтобы вызывать определенное уважение, но достаточно высоко, чтобы нам все равно приходилось щуриться, если бой не происходит прямо под нами.
Толстая, покрытая эфиром черепица плотно прилегает одна к другой над нашими головами, образуя крышу арены и защищая вампиров от солнца. Что бы мы здесь ни делали, император явно не хочет ждать до захода солнца.
— Извините. Простите. Извините. — Мейва пробирается по ряду и садится рядом со мной.
— Спасибо, что придержала мне место. — Она улыбается.
Я этого не делала. Я настолько непопулярна, что никто другой не захотел сидеть здесь. Очевидно, никто еще не сообщил об этом Мейве. Хотя я не понимаю, как она могла это упустить.
Она, кажется, ждет моего ответа. Когда я молчу, она оглядывает арену. Никто из нас не упоминает о том, как она окликнула меня во время боя. Или о том, что я ушла в начале ее боя.
Меня грызет стыд, и я подавляю его, потоптавшись на нем для верности.
Она прочищает горло.
— Здесь… наверху как-то непривычно.
Это утверждение очевидно, но я понимаю, что она имеет в виду. Когда ты стоишь внизу, люди, которые на тебя смотрят, в основном представляют собой размытое пятно с искаженными лицами, кричащими то тебе, то твоему противнику. Только два человека имеют значение, когда ты на песке: тот, кто хочет тебя убить, и император.
Эта часть трибун представляет собой бурлящую толпу отмеченных сигилами низкого уровня. Кто-то позади нас отчаянно нуждается в ванне, а мужчина слева от нас ест что-то пережаренное, и сочетания этих запахов достаточно, чтобы вызвать у меня тошноту.
Обычные люди сидят на трибунах высоко над нами, так высоко, что им, наверное, почти не видно, что происходит на арене.
В воздухе витает предвкушение. В этом предвкушении есть что-то радостное, почти праздничное, и до нас долетают обрывки разговоров.
— Она уже беременна. Они не теряли времени…
— …с золотой короной. Ты можешь в это поверить?
— У меня хорошее предчувствие насчет сегодняшнего дня. Жена говорит, что больше не будет ставок, но…
— Проблемы на южной границе. Ты не слышал? Они практически не пропускают импортные товары.
— Я слышал, что она страдает от солнечного безумия. Теперь это только вопрос времени…
Последняя фраза привлекает мое внимание. Я наклоняюсь ближе к Мейве, стараясь говорить тихо.
— Что такое солнечное безумие?
Ее глаза округляются.
— Ты никогда…
Я впиваюсь зубами в нижнюю губу. Это неловко.
— В Торне я мало общалась с вампирами. — А Тирнон, казалось, всегда немного стыдился своей вампирской природы и редко говорил об
