тому, что Демид прижимает меня к вешалкам с одеждой.
Полцарства за стакан воды и компресс на отдельно взятую зону.
Поцелуй в макушку все-таки меня оживляет.
Опрометчиво подаю знак, что меня можно выпустить.
И очень зря.
Хорошо, что Артемьев меня все-таки придерживает, потому что я сразу начинаю шататься на обувнице. Икры горят, стопы сводит.
Надо же, и ведь в процессе меня никакие неудобства не волновали.
Когда я стала такая озабоченная?
— Видишь, даже неделю не продержались, — выдает наглец, и в голосе его ни хрена не слышно сожаления. Можно даже не прислушиваться.
— Ах ты… — начинаю я, когда до меня доходит, что мы опять сделали свое развратное дело без резинки, и хочу возмутиться, но прикусываю язык.
У меня сегодня опасные, то есть благоприятные дни.
И все могло произойти.
Демид может захотеть перестраховаться, есть же эти, как их, посткоитуальные таблетки, чтоб не залететь.
А у меня совсем другие цели. Ноги я сейчас, конечно, спецом задирать не стану, но вот если оно само… Буду не в накладе.
Мерзкий червячок вины копошится в мыслях, что, мол, Артемьев живой человек и имеет право не хотеть детей и их не делать. И с моей стороны, это как минимум некрасиво, а как максимум — свинство.
Но я волевым усилием давлю червяка.
Во-первых, я уверена, что эти самые таблетки вредны для здоровья. Во-вторых, у меня и так неизвестно сколько яйцеклеток из-за этих гадких ооцитов, ну или кто мне там недосыпал попыток. Может, они вообще завтра кончатся, и все. Ну и в-третьих, не хочешь детей, иди в монахи!
И вообще, я и не обязана ему рассказывать, если вдруг что…
— Фрось? — Артемьев тормошит меня, не дождавшись окончания фразы, и я исправляюсь:
— Ах ты гад! Это так ты называешь платонические отношения?
— Первый блин комом, — отзывается довольная рожа и добивает меня танцем, — твоя очередь приглашать меня на домашнее свидание.
Я вылупляюсь на него.
И как в него столько лезет, а? Я даже не могу натянуть штаны, потому что коленки дрожат. А этот стоит, только что не светится энергией.
Небось у меня откачал.
— Ты вообще, что ли, без секса не можешь? — сварливо спрашиваю я, будто сама с готовностью не подставлялась, но меня очень и очень бесит, что где-то этот кобель удовлетворял свои аппетиты.
— Могу, но не люблю, — честно отвечает Демид.
Кряхтя я все-таки подтягиваю пижамку.
А то стоять с голой сутью как-то не комильфо. Все равно стирать. И наверное, лучше в святой воде. Нагрешила-то, хоть кадило обнимай…
— А ты пробовал?
— В армии, — хмыкает Артемьев и снимает меня, наконец, с чертовой галошницы.
Я ему за это благодарна, но в жизни не признаюсь.
— Ты был в армии? — удивляюсь я.
— Да, не сразу поступилв универ. Но зато мне так хватило долбоящеров в командовании, что я поставил цель — обойтись в жизни без начальства.
Ну… Судя по тому, что Демид — крупный бизнесмен, цели он своей достиг. А вот то, что поступил не сразу… А вдруг у него айкью маленький? А если передастся? Для девочки не страшно, а вот мальчик… Ну ничего…
Но вообще вот все эти вещи нужно узнавать друг о друге до секса!
— Фрось, ты зависаешь, — снова окликает меня Артемьев.
Мы так и тремся в прихожей, и это капец, конечно.
Даже посуровей можно назвать.
Но пока я совершенно не готова колыхаться ни в какую сторону.
— Ничего удивительного, — ворчу я, косясь на Демидовский агрегат.
— А ты правда жокеем была? — поддерживает Артемьев беседу.
Ну надо же! Оказывается, с женщиной можно и разговаривать!
— Была, — вздыхаю я, потому что у меня ощущение, что я скакала, скакала, скакала и вконец натерла себе седло…
Вот этой вот самой штуковиной, которая к моему ужасу начинает подавать признаки жизни.
И чем дольше я смотрю на член, тем активнее он оживает.
Поднимаю взгляд на Демида в надежде, что он скажет, мол, это предсмертные конвульсии, и ничего такого больше не планируется…
А на лице у Артемьева, как над вратами ада Данте, крупными буквами «Оставь надежду всяк сюда входящий».
— Нет, — твердо мотаю я головой.
— Да, Фрося. Я весь вечер терпел.
— Вспомни армию! — паникую я.
— Даже там у меня были увольнительные, — открывает мне глаза на истинное положение вещей Демид и, подтягивая к себе мое безвольное тельце, хрипло заканчивает: — И самоволки. Фрось, я все сам сделаю. Просто смирись.
Глава 42. Кнут и пряник
Я слабо брыкаюсь, но Демид предпочитает этого не замечать.
Его уже почти полностью воспрянувшая дубина тычет мне в живот, и у меня коленочки слабеют.
Я больше не смогу.
Мне как бы хватит.
Для повторного родео лошадь должна отдохнуть, почиститься, а то и овса зажевать.
И, может быть, тогда, к следующему домашнему свиданию…
Но Артемьев свинья, и он сам себя уже пригласил.
Пусти козла в огород, называется.
Я на секунду задумываюсь козел все-таки Демид или свинья, и пользуясь моей дезориентацией он сцапывает меня в охапку и прямой наводкой топает к кровати.
Она, как назло, разобрана и готова к разврату.
Ведь после возвращения с дня рождения Стаха, я приняла ванну, натерлась всякими кремчиками, сделала масочку…
И теперь Артемьев укладывает меня ухоженной мордочкой в подушку и оголяет выбритую совсем не для это киску, а я могу только беспомощно мычать в наволочку:
— Я не буду, я не готова…
Увы, не считаясь с моим протестами и повинуясь злому похотливому року, мои штанишки снова сползают с попки, на которой уже подсыхают разводы спермы.
Только в этот раз они совершают окончательное и бесповоротное предательство, покидая меня совсем.
— Ну ты же просила изнасилование, — невозмутимо отвечает Демид. — Все для тебя, дорогая.
Я вцепляюсь в рубашку пижамы, но она Артемьева как будто не волнует вовсе.
Подлец, манипулятор и скотина сосредотачивается на самом чувствительном в данный момент.
На моих ногах.
Ласково гладит перенапряженные икры, растирает бедра, все чаще переключаясь на внутреннюю сторону бедра, где, совершая круговые движения, разгоняющие кровь, он все чаще как бы невзначай слегка задевает мои припухшую устричку, которая испуганно захлопнулась после последнего вторжения.
Черт побери, этот дьявол знает, что делает.
Я так размякаю, что не сразу понимаю, что Демид уже вовсю наминает мою попку. И этой продажной заднице все нравится. И то, как сжимаются сильные пальцы на ягодицах, и как ладонь массирует поясницу, расслабляя и ввергая в нирвану.
И вот уже руки Артемьева скользят вдоль позвоночника под рубашонкой, которую
