никогда таким не занимался…
И переходит к тому, в чем у него звание мастера спорта.
К поцелуям.
Глава 39. Трудности делегирования
«Нет, ну какой паразит, а? Нельзя было, что ли, сразу…?» — это была последняя моя здравая мысль, а дальше все как в тумане.
Слишком ярки ещё воспоминания о прошлой ночи, чтобы я оставалась хладнокровной. Кажется, одного запаха Артемьева достаточно, чтобы желание начало набирать обороты. Уж очень хорошо было в прошлый раз, и организм создал новые прочные нейронные связи, утверждающие, что Демиду надо дать.
Вчера он обошёлся без реверансов, и мне все понравилось настолько, что даже поруганное местечко, которое целое утро жаловалось мне на произвол, сейчас просто покладисто увлажняется. Заблаговременно.
А Артемьев целует меня со знанием дела: глубоко, жадно, по-мужски ненасытно.
Да что там.
Он уже вовсю занимается со мной сексом через этот поцелуй, и я неуклонно разгораюсь, задыхаюсь, не успевая отвечать на поцелуи, и откровенно льну к навалившемуся на меня телу.
Но мне чертовски не хватает прикосновений.
Буквально совращая меня, превращая поцелуй в жёсткую прелюдию, Демид твёрд, прости господи, в своём упорстве и даже не тискает меня!
А мне невыносимо нужна его лапища на груди.
И только его бедро, вклинившееся между моих, давит снизу на наливающуюся жаром промежность, как бы обещая.
И попку тоже никто не мнет.
Месье знает толк в извращениях!
Вместо этого бездушная сволочь переключается на поцелуи в шею, от которых у меня темнеет в глазах.
Это уже слишком! Я, конечно, не сдамся, но кто-нибудь в этом чёртовом доме уже приласкает мою грудь?
Старенькая фланелька никак не может скрыть от Демида моих призывно торчащих сосков, трущихся о его тело, так почему он их игнорирует?
И вот, наконец, горячая мужская ладонь ложится мне на талию.
Рубашка пижамы давно задралась, так что Демид обжигает голую кожу и…
На этом останавливается!
— А могли бы с пользой провести время, — хрипло шепчет он мне на ухо, щедро рассыпая мурашки.
И, подсказывая, что именно имеется ввиду под пользой, ещё сильнее надавливает коленом между ног, где штанишки уже скоро задымятся.
Это откровенное движение, полное обещания жестокого вторжения, вызывает у меня сладкий спазм в киске, которая ко всему уже готова и согласна даже обойтись без рук.
Закусываю губу от усиливающегося тянущего чувства внизу живота, когда Демид трётся по сгибу шеи щекой с проклюнувшейся щетиной. Влажный язык, дразня, чуть задевает мочку моего уха:
— Упорствуешь, — насмешничая, Артемьев гуляет рукой по моему боку и, к глубочайшему сожалению, не заныривает под одежду, — значит, и дальше будем как подростки, — хмыкает он, правильно расценив мое молчание.
И тут до меня доходит.
Мне сегодня ни хрена не светит.
Я-то раскатала губу, что Демид потискает меня, а потом побалует пальчиками, как тогда у стиралки, и я такая потом скажу: «На этом и остановимся», и гордая и нетрахнутая уйду в закат, обзывая его похотливым животным.
А оказывается, никто мне разрядку давать не собирается!
Артемьев планирует меня продинамить!
Киска жалобно всхлипывает, не желая принимать эту мысль, зато о жаждая принять кое-что другое, посущественнее.
И ведь засранец даже толком не распускает руки.
Лишь прижимает к себе, целует… А я уже мокренькая!
Готовенькая для форсажа Фрося.
Ах ты гад платонический!
И подтверждая мои самые худшие опасения, Демид скатывается с меня.
Нет, я, разумеется, не умру от того, что оргазма не будет, но я на него настроилась и облома не прощу!
А Артемьев поправляет на мне пижамку, будто так и надо.
— Ну что ж, — скриплю я зубами, глядя на внушительную выпуклость в джинсах этого невыносимого, наглого, сволочного... — Спасибо за «приятный» вечер. Столько всего захватывающего…
Соскребаюсь с дивана и гордо чалю в прихожую.
И уже чуть менее гордо реквизирую Демидовские лыже-тапки.
Артемьев, держа в руках мое покрывало, нарисовывается следом. Он, конечно, делает вид, что ему по барабану, но я-то вижу и стояк, и пульсирующую венку на шее, и побелевшие скулы и злорадствую.
Ну хоть не одна я страдаю.
— Ты сама не знаешь, чего хочешь. Могли бы продолжить, — тянет Демид.
— Пока я продолжу без тебя, — фыркаю я в запале.
— Мы договорились, что никаких Вань и бывших, — хмурится Артемьев.
— Я и так справлюсь… — ляпаю я.
Ой ё… В глазах Демида вспыхивает дьявольский огонь.
— Ты… — он сипнет и делает шаг ко мне. — Будешь себя…
И тут мне приходит наконец шикарная мысль, как я могу отомстить.
— Буду, — расплываюсь я в улыбке. Пусть представляет, ага. — Хочешь присоединиться?
По лицу вижу, что хочет.
— А нельзя, — показываю я ему язык и вся такая независимая выхожу из квартиры, стараясь не вилять пятой точкой.
Черт!
Дверь-то открыта! Только захлопнулась, но заходи, кто хочешь!
Надо отобрать у Артемьева ключи!
Но не успеваю я потребовать их, как злющий Демид оказывается за моей спиной.
Чувствуя грядущий капец, я юркаю в квартиру, но запереться времени уже не хватает. Артемьев просачивается на мою территорию и, под звук закрывающейся двери, подхватывает меня.
Секунда, и я стою спиной к нему на низенькой обувнице.
Вторая, и я нижняя часть пижамки вместе с трусиками ползет вниз.
Третья, и ладонь Демида накрывает мою девочку.
— Стерва мелкая, вот так ты собралась делать? — палец раздвигает бархатистые губки. — И вот так, да? — кончиком надавливает на горошинку.
Меня бросает в жар.
— Хрен тебе, Фрося, — звук расстегиваемой ширинки наполняет меня трепетом. — Я никому не позволяю делать то, что собираюсь делать сам.
Глава 40. Провал переговоров
— И все равно. Не понимаю, — кряхтит в трубку Сашка, я слышу, как она в задумчивости чиркает зажигалкой. — Ну да, для женского самолюбия очень обидно, когда мужик, на которого ты нацелилась…
— Я на него не нацелилась! — взвиваюсь я. — Наоборот, я делаю все, чтобы ничего не было!
— Фрось, кому ты свистишь? Уж кто-то, а я прекрасно знаю, что, когда женщина хочет мужика отшить, она его отшивает, а не вот это вот все.
Как же она бесит своим всезнайством. Еще одна: есть мнение мое и неправильное.
— Так о чем я?
— О том, что это обидно, — скриплю я зубами.
— Ага. Так вот. Даже если Артемьев вопреки ожиданиям не держал тебя весь вечер за сиську и, мерзавец такой, не домогался грязно, я все равно не усекаю, чего ты взбеленилась? Что провокация не удалась?
— Не было никаких провокаций!
Сашка присвистывает:
— Если у меня похмелье, это не значит, что я резко отупела. Говоришь,
