ничего у меня спросить не хочешь больше? — на что-то намекает Саша.
— Нет, — злюсь я, потому что спросить хочу. Кто трогал за задницу танцовщицу? И успел ли подцепить какую-то кралю Артемьев?
— Уверена?
— Да, — рявкаю я в трубку.
— Ну ладно, тогда… — тянет она. — Завтра созвонимся.
И кладет трубку!
Я отшвыриваю телефон.
Что за ужасная женщина!
Она ведь просекла, что мне надо, чтобы она сама мне все рассказала!
О, одумалась! Я хватаю вновь зазвонивший мобильник и отвечаю, не глядя.
— Ну?
— Я тут подумал. Раз уж мы такие взрослые, что не обязаны устраивать драму на пустом месте, — врывается в реальность бархатистый баритон. — То…
— Что?
— Открывай двери, Фрося.
— Это еще зачем?
— Мы просто обязаны наступить на одни и те же грабли дважды.
Глава 35. Скоммуниздил и ушел, называется "нашел"
— Мы уже дважды наступили, — ерзая за компом, дотошно отвечаю я мерзким учительским тоном.
— Не щитово, — парирует Демид.
— Слушай, — злюсь я, поймав себя на том, что роюсь в верхнем ящике стола в поисках зеркальца. — Тебе не кажется, что это уже наглость? Ты такой являешься, как снег на голову, а я типа должна быть тебе с разбегу рада и на все готова? Ты меня случайно не перепутал со своим курятником?
— Фрось, — голос Артемьева суровеет. — А чего ты такая злая?
Чего-чего…
Откуда я знаю?
Нет. Я знаю.
И из-за этого еще больше раздражаюсь.
Я сейчас елозю задницей по стулу, как на муравейнике, потому что понимаю всю бесперспективность секса с Демидом.
Как говорится: и хочется, и колется, и мамка не велит.
Моя-то мама, может, и не стала бы возражать, но я ее все равно никогда не слушала.
Если смотреть на вещи трезво, разгоняя гормональный флер, то все аргументы против, которые махали мне красными флагами с самого первого дня знакомства с Артемьевым, никуда не делись.
Связаться с ним — напрасно потерять время, да еще и с риском осложнений.
Демид, он же как десерт.
Ты смотришь на него и понимаешь, что будет сладко, но недолго, а потом придется страдать. Жрать торты — всегда приятно, легко и быстро, а вот худеть потом — тяжело, долго и противно.
Мне проблемы с фигурой нужна совсем другого рода.
Да и тут вообще непонятно, что конкретно хочет Демид, кроме как пристроить свою дубину в уютное местечко на эту ночь.
Поматросить и бросить, как порядочный, или, как настоящий подлец, заставить меня работать, иногда матрося под настроение?
А что? Удобненько же!
Все в одном флаконе: и супер-пупер-кондитер на работе, и секс на кухонном столе, и Ваше щелчок по носу.
— Ты слишком сердито сопишь, — ехидно прерывает мои набирающие градус негодования размышления Артемьев. — Очень выразительно, но маловразумительно.
Я соплю?
Да я никогда не соплю!
— Знаешь, что? — выдыхаю шумно. — Я не из этих твоих, которые по щелчку пальцев бросаются к тебе в постель! Меня такие отношения не устраивают. Ясно? Я не собираюсь ввязываться в отношения только для того, чтобы кому-то было удобно, а самой потом остаться с носом и сумочкой. Не мое амплуа.
— А какое твое? Жены, вернувшейся раньше срока из командировки? — зло уточняет Демид, припоминая мне мой выход с цыганочкой из лифта.
И так он меня этой фразой задевает, что забрало падает.
— А почему бы и нет? Или по-твоему на мне нельзя жениться? Это, что, позорно хотеть семью и детей? — вскипаю я.
— Фро…
Но меня уже несет.
— Ты не переживай. Ты в этом плане бракованная особь. Тебе никто и не предлагает.
Я вдруг отчетливо представляю, что именно такой контингент, рассчитывающий исключительно на ненапряжное времяпрепровождение, будет вешать мне лапшу на уши, кормя обещаньями, а я так и состарюсь. Одинокая. Вся в кошках.
— Не откроешь, значит? — с каким-то напряжением делает вывод Артемьев.
— Ты еще сомневаешься? — фыркаю я. — Все, чао-какао. Возвращайся обратно на вечеринку, тискай за жопу сисястую жабу…
И чувствуя, что я ухожу куда-то не туда в моей патетическо-обвинительной речи, бросаю трубку.
Как последняя истеричка.
Собственно, именно так я себя и чувствую.
Женские, что ли, скоро?
Или это ооциты скандируют?
Что-то я со всеми треволнениями подзабыла, когда у меня революционные дни. Лезу в календарь, и приложение радостно мне отвечает. Начало овуляции.
Ну ёк-макарёк!
То-то я как шершень. И грудь налилась.
Если так можно назвать мои пупырышки.
Или это из вчера так натискали?
Тьфу.
Я чешу на кухню традиционно хлопать дверцами шкафчиков. Сегодня — в поисках горючего. Вчера мне как следует напиться не дали, зато сейчас сам бог велел. Где-то у меня было… Я засовываюсь почти по пояс в нижнюю часть кухонного гарнитура. Ага. Ром. Не люблю в чистом виде, но мы сейчас закажем колы…
МАТЬ ПЕРЕМАТЬ!
Ощущение пятерни на заднице практически доводит меня до инфаркта.
Я подпрыгиваю, ударяясь головой о верхнюю стенку шкафчика.
Выныриваю оттуда на восьмой космической, уже замахиваясь, чтобы врезать бутылкой по черепу вконец обнаглевшего ворюги.
Наглая и злая рожа Артемьева, перехватившего мою руку, приводит меня в замешательство до такой степени, что я позволяю ему пузырь у меня отобрать.
— Ты что здесь делаешь? — даю я фальцета.
— В гости зашел. Я человек негордый… — Демид вчитывается в этикетку и одобрительно кивает.
— Ты как сюда попал? Ты придурок? Через балкон залез? — пищу я, чувствуя, что сердце не торопится успокаиваться.
— У меня ключи есть. Стах дал дубликат на всякий случай, когда тебе замки меняли.
Стах, конечно, скотина.
Что угодно сделает, лишь бы лишний раз не тащиться к сестре.
— И зачем пришел?
— Поговорить надо, Фрося… — Артемьев отставляет бутылку в сторону и окидывает меня таким взглядом, будто примеривается.
— Поговорили уже… — воинственно отвечаю я, упирая руки в бока.
Словно только этого и ожидая, Демид подхватывает меня подмышками и тащит в спальню. Я вырываюсь, будто от этого зависит моя жизнь.
— Ты же не станешь меня насиловать? Отвали, — лягаюсь я, когда меня сбрасывают на кровать.
Но вместо того, чтобы как положено начать ко мне приставать, Артемьев фиксирует меня на месте.
— Насиловать? Ты еще пока не заслужила.
И офигевшую меня заматывает в покрывало. Я дергаюсь, но и пары минут не проходит, как я в этом рулоне оказываюсь на плече Демида.
— Ты что делаешь? Куда ты меня несешь?
По моим ощущениям, мы возвращаемся на кухню, а судя по звукам, Артемьев забирает ром.
Мне ни черта не видно, мне душно, и неудобно пинаться.
Последнее бесит сильнее всего.
— Демид… Перестань пороть горячку, — начинаю я дипломатию, когда слышу повороты
