расстояние от нашего караула было не более версты. С ним был также переводчик, один из солдат, живущих на посту, хотя он весьма плохо говорил по-корейски, но всё-таки с помощью пантомим мог передать обыкновенный разговор.
Как только они вышли на берег и направились к городу, к нам подошли несколько полицейских и двое солдат, которые поинтересовались, зачем они пришли. Когда он объяснил через переводчика, что желает видеться с начальником города, то солдаты отвечали отказом, так как не хотели их пускать в город, но он настаивал. Видя упорство русских, спросили: имеет ли он какую-либо бумагу к их начальнику? По счастью, у него в кармане оказалось открытое из Иркутска предписание на получение почтовых лошадей, и он решился пустить в дело эту бумагу, на которой была большая красная печать, самая важная вещь для корейцев.
Взяв от него это предписание, один из солдат начал рассматривать печать и потом вдруг спросил: почему же бумага написана не по-корейски? На это он ему отвечал, что корейского переводчика теперь нет в Новгородской гавани, что тот куда-то уехал, а без него некому было писать. Приняв это на веру, солдат решился, наконец, доложить начальнику города о гостях. Вскоре он повёл их в особый дом, назначенный для приёма иностранцев, которые до последнего времени состояли только из пограничных китайских властей, это было знаком, что начальник города согласился на свидание.
После определённых церемоний появился начальник города, которого звали Юнь-Хаб,[424] и, поклонившись Пржевальскому, просил его сесть на тигровую шкуру, которую сняли с кресел и разостлали на циновках. Прежде чем сесть на ковёр, разостланный рядом с тигровой шкурой, назначенной собственно для меня, кореец снял свои башмаки, которые взял и поставил в стороне один из находящихся при нём мальчиков. Сам он был довольно красивый человек 41 года, в чине капитана, саттипо по-корейски.
В одежде начальника не было никаких особенных знаков отличия, и состояла она из белого верхнего платья, панталон, башмаков и шляпы с широкими полями. В то же время возле них положили бумагу, кисточку, тушь для писания и небольшой медный ящик, в котором, как он после узнал, хранится печать. Наконец, принесли ящик с табаком, чугунный горшок с горячими угольями для закуривания, и две трубки, которые тотчас же были закурены. Одну из них начальник взял себе, а другую предложил Пржевальскому, но, когда тот отказался, потому что не курил, тогда эта трубка была передана переводчику-солдату, который, по приказанию Пржевальского, уселся рядом с ним.
Юнь-Хаб, прежде всего, обратился к нему с вопросом: зачем они приехали к нему? Желая найти какой-нибудь предлог, Николай Михайлович отвечал, что приехал для того, чтобы узнать, спокойно ли здесь на границе и нет ли у него обид на русских солдат. На это получил ответ, что все спокойно, а обиды нет никакой.
Спросив сколько гостю лет и как его фамилия, он завёл разговор про войну, недавно бывшую у корейцев с французами. Потом принесли географический атлас корейской работы. Как успел заметить Николай Михайлович, все карты были самой топорной работы, и хотя очертания некоторых стран нанесены довольно верно, но в то же время попадались страшно грубые ошибки.
Перебирая одно за другим различные государства, и часто искажая их названия, корейский начальник, наконец, добрался до Европы, где тотчас же отыскал и показал Францию с Англией. Потом, пропустив всё остальное, перешёл к России, где также показал Петербург, Москву и, почему именно, Уральские горы. Знания его с точки зрения истории России оказались хорошими.
Затем разговор перешёл опять на Корею. Здесь начальник выказал большую осторожность, даже подозрительность и давал только самые уклончивые ответы. Когда Пржевальский спрашивал у корейца, сколько в Кыген-Пу жителей? Далеко ли отсюда до корейской столицы? Много ли у них войска? – то на всё это получил один и тот же ответ: «много». На вопрос: почему корейцы не пускают в свой город русских и не ведут с ними торговли, чиновник отвечал, что этого не хочет их царь, за нарушение приказания которого, без дальнейших рассуждений, отправят на тот свет. При этом он наивно просил передать нашим властям, чтобы выдали обратно всех переселившихся к нам корейцев, и он тотчас же прикажет всем им отрезать головы.
Затем последовало угощение. Во время еды начальник, оказавшийся не менее любопытным, чем и его подчинённые, рассматривал бывшие с ними вещи: штуцер, револьвер и подзорную трубу. Всё это он, вероятно, видел и прежде, потому что знал, как обращаться с револьвером и подзорной трубой.
Между тем солдаты беседовали в стороне, как умели, с корейцами, даже боролись с ними и показывали разные гимнастические фокусы. Всё это очень нравилось окружавшей их толпе и, наконец, когда один из солдат проплясал вприсядку, то это привело в такой восторг корейцев, что они решились даже доложить о подобной потехе своему начальнику. Последний также пожелал видеть пляску, а потому солдат ещё раз проплясал перед нами к полному удовольствию всех присутствующих и самого Юнь-Хаба.
После разговор продолжался недолго и, наконец, когда Пржевальский объявил, что желает уйти, то хозяин тотчас же встал и вежливо раскланялся. На прощанье он только пожелал, чтобы русские выстрелили из штуцера, для чего приказал поставить небольшую доску на расстоянии около ста шагов. Когда Пржевальский выстрелил и пуля, пробив эту доску, далеко пошла рикошетами по полю, то вся толпа издала какой-то громкий, отрывистый звук, вероятно, знак одобрения, а Юнь-Хаб тонко улыбнулся и вторично раскланялся с ним.
Николай Михайлович со своими солдатами в сопровождении всей толпы направился к берегу и, переправившись через реку, поехал обратно в Новгородскую гавань, откуда вскоре предпринял продолжение экспедиции для исследования Южно-Уссурийского края.
В 1869 г. из Кореи на российскую территорию продолжали прибывать беженцы, порядком 7000 корейцев, спасавшихся от голода, который наступил в этой стране. Опасаясь, что массовый переход корейцев через границу может осложнить отношения с соседями, губернатор Фуругельм в декабре 1869 г. предписал И.Д. пограничного комиссара в Южно-Уссурийском крае князю Трубецкому отправиться на границу Кореи и уладить конфликт. Вот тут-то комиссару и пригодилась вся информация, которую собрал в этом районе Пржевальский.
После Уссурийского путешествия, Николай Михайлович заработал авторитет в научной среде России и, по словам П.П. Семёнова, «в зиму 1870 года сделался в нашем кругу своим человеком». Говоря иными словами, Пржевальский присоединился к научному кругу военных географов.
Конфликт с сибирскими чиновниками и прессой на почве сострадания
Путешествуя по Уссурийскому краю, Николай Михайлович вдоволь насмотрелся на жалкое положение местного казачьего населения и
