Герцога Лето Атрейдеса и его наложницы леди Джессики».
Я смотрел на эту строчку, и у меня темнело в глазах. Никакого Пола. Я перечитал досье трижды. Искал упоминание брата, близнеца, кого угодно. Нет. Единственный ребенок. Девочка. Мой мир, моя уверенность в завтрашнем дне рухнули с тихим стеклянным звоном.
Это был не «тот самый» Арракис. Или «тот», но с чудовищной поправкой на эффект бабочки. Может быть, Джессика, которой приказали родить девочку, чтобы скрестить её с Фейд-Раутой Харконненом, в этой версии реальности… послушалась?
Если здесь нет Пола, значит, нет Муад’Диба? А если нет Муад’Диба, то кто поднимет восстание? А если восстания не будет, то Харконнены останутся здесь навечно?
Или Аристе — это и есть Квизац Хадерах в юбке? Но Бене Гессерит планировали её как племенную кобылу для Харконненов, а не как мессию.
Я закрыл архив, чувствуя, как дрожат руки.
Элара не знала. Для неё это было нормой. Она жила в этой вселенной, для неё Аристе Атрейдес была просто сверстницей, с которой она, возможно, пересекалась на приемах. Если бы я спросил: «Эй, а где Пол?», она бы посмотрела на меня как на умалишенного. «Какой Пол, Кейн? У герцога только дочь».
Я не мог ей рассказать. Как объяснить, что я паникую из-за отсутствия человека, которого никогда не существовало в её реальности? Поэтому я молчал. Но моя стратегия изменилась радикально. Раньше я думал: «Мы переждем бурю, пока Атрейдесы и Харконнены будут резать друг друга, а потом выйдем к победителю (Полу)».
Теперь я не знал, будет ли буря. Может быть, Атрейдесы прилетят, Аристе выйдет замуж за Фейд-Рауту, и наступит мир? Мир под пятой Харконненов.
Риск вырос экспоненциально. Мы шли в темноту без фонаря.
Именно поэтому мне нужна была подставная база. Нам нужно было место, где можно спрятаться, если окажется, что в Арракине нас никто не ждет, кроме палача. И именно поэтому я заставил Элару превратить её изящную «Стрекозу» в то, что стояло сейчас перед нами. Она хотела лететь на сверкающем, чуде техники. Я заставил её обшить корпус ржавыми листами железа, снятыми с переборок. Я заставил её убрать красивый обтекатель, заменив его грубой решеткой радиатора.
— Это уродство! — кричала она, когда мы монтировали кривые посадочные лыжи вместо грави-компенсаторов. — Это летающая помойка!
Я называл его «Пепелац». Надежный, как кувалда, и страшный, как моя жизнь. И это имя подходило ему куда больше.
— Это камуфляж, — отвечал я, закручивая болты. — Это выглядит как аппарат, который собрали два смертника из говна и палок. Никто не поверит, что у нас есть завод, если мы прилетим на этом. Это было детище компромисса и паранойи. Мы не могли позволить себе изящество. Изящества и красоты не может быть у собранного из различного металлолома двумя потерпевшими аппарата. Изящество привлекает внимание. А нам нужно было нечто, что выглядит как кусок летающего мусора. Его корпус был сварен из разнородных листов брони, которые мы переплавляли в «Гефесте». Швы были грубыми, нарочито небрежными. Вместо прозрачного фонаря кабины — узкие бойницы бронестекла и массив сенсоров. Крылья… да, крылья были старыми по сути, но я обшил их такими уродливыми кожухами, что аэродинамика плакала кровавыми слезами, глядя на это чудо. Зато внутри у него билось сердце, внешне такое же уродливое, аж из двух двигателей, переточенных и форсированных так, что они могли вынести нас на орбиту. Если не взорвутся.
Двери грузового лифта разошлись с тяжелым, солидным лязгом.
Элара шагнула в ангар.
На мгновение я забыл, что нужно дышать. За два года я привык видеть её в рабочей робе, перемазанной смазкой, или в легком домашнем костюме. Но сейчас передо мной стоял воин.
На ней был идеально подогнанный дистикомб — не та стандартная модель для техников, хоть и замаскированный под него, что мы носили обычно, а тот, что она перешила под себя, добавив усиленные накладки на колени и локти. Поверх костюма была наброшена джубба — плащ цвета пыли и камня, который мы сшили из брезента, для маскировки.
На поясе — нож и кобура с игольником. Волосы убраны под плотный капюшон. Видны были только глаза.
Два синих, горящих индиговым огнем провала на бледном лице.
Она шла ко мне через огромный зал ангара, и в её походке не было ни капли той летящей, танцующей легкости, которой её учили при дворе. Это была походка хищника, ступающего по своей территории. Твердая. Экономная. Опасная.
— Я уж думал, ты передумала, — крикнул я. Голос эхом отлетел от стен.
Она подошла вплотную. Даже сквозь фильтры маски я чувствовал исходящую от неё энергию — смесь адреналина и холодной решимости.
— Не дождешься, — усмехнулась она. Глаза сузились. — Надо было проверить систему рециркуляции воды в последний раз. Я не хочу умереть от жажды в первой же дюне.
— Мы проверяли её сто раз, Элара.
— А я проверила в сто первый. Это моя жизнь, Кейн. И твоя, кстати, тоже.
Она обошла «Пепелац» кругом, критически оглядывая его уродливый, горбатый силуэт.
— Выглядит кошмарно, — констатировала она с явным удовлетворением. — Как куча металлолома, которая развалится от чиха.
— Спасибо, — я шутливо поклонился. — Я старался. Дизайн «Бомж-стайл», последний писк моды Гьеди Прайм.
— Готов? — она повернулась ко мне, и шутливый тон исчез.
Я посмотрел на неё. Потом на машину. Потом на потолок ангара, за которым лежала свобода и неизвестность.
— Да.
— Тогда полезаем. Заводи свой Пепелац.
Мы забрались в кабину. Внутри было тесно. Мы пожертвовали комфортом ради дополнительных баков с топливом и водой. Наши плечи соприкасались.
Запах внутри стоял специфический — смесь старой кожи (кресла мы сняли с корабля), смазки и озонированного воздуха.
Я щелкнул тумблером питания. Панель приборов — мешанина из аналоговых циферблатов и современных дисплеев — ожила разноцветными огнями.
— Топливные ячейки — 100 %. Приводы крыльев — активны.
Я положил руки на штурвал. Он был теплым и шершавым. Где-то внизу, сработали мощные приводы. Пол под нами дрогнул.
Мы не взлетали. Взлетал сам ангар. Платформа, на которой стоял орнитоптер, медленно поползла вверх. Раздвигая последние метры песка над нами, но не скидывая его окончательно.
— Открытие створок, — скомандовала Элара.
Раздался скрежет. Часть стальной стены стала опускаться. Сначала появилась тонкая полоска света. Она была не сильно яркой, но после нескольких лет в пещере это было всё равно что смотреть на сварку. Свет расширялся, заливая кабину нестерпимым белым сиянием. Жара ударила даже сквозь бронестекло. Настоящая, злая жара Арракиса.
Ворота открылись полностью. За ними был короткий коридор прикрытый пологим козырьком который, по задумке, должен скрывать вход
