— А вы почему интересуетесь? — спросила она довольно недружелюбно. Но тут же, овладев собой, добавила уже обычным тоном: — Кем же вы ей приходитесь, что ищете?
— Отец я. С начала войны о семье ничего не слыхал.
Глаза девушки подобрели:
— Повезло вам. Встречала я Марусю. Воевали с ней на Волге и на Дону. Видала ее и потом — учились вместе. Она закончила, а я не прошла по здоровью. Думаю, жива ваша Мария! Но где она, никто сейчас, наверное, не скажет. Узнаете после войны…
* * *
Ранним теплым утром по дороге, разбухшей от ливня, шла маленькая сероглазая девушка лет двадцати. Нарядные туфли она несла в руке и шагала босиком, глубоко погружая ноги в жидкую черную грязь.
Утреннее солнце весело играло на зеленой глади мокрого поля. Было пустынно и совсем тихо. Лишь где-то вдали ревел скот, который пастухи гнали на пастбище.
Внезапно из-за поворота дороги появились лошади. Они быстро приближались, и девушка узнала немецкую тачанку. В ней сидело несколько человек, в том числе офицер.
Девушка замедлила шаг, в глазах ее на мгновенье мелькнуло сомнение, но, поравнявшись с тачанкой, она тихо сказала:
— Доброе утро!
И, не оглядываясь, зашагала дальше, помахивая туфлями.
Впереди показалась деревня. Над крышами курились дымки — хозяйки топили печи.
— Тетя, далеко до Губинихи? — звонко крикнула девушка, завидев пожилую женщину.
— Да ты ж с Губинихи идешь!
Девушка оторопела.
— Вот проклятый шофер! Привез на развилку дорог и сюда показал.
— Вертайся обратно.
В Губиниху девушка пришла только в полдень. Деревню она знала, ни у кого не спрашивая, подошла к одному из домов. Тихо постучала в ворота.
— Маруся?! Откуда ты? — охнул дед, приоткрыв засов.
— Из Запорожья. В немецком госпитале медсестрой служила.
— Чего ж не писала? Мама тут извелась.
— Мама?! — девушка побледнела. — Где она?
— Здесь, в Губинихе. Выехать не успели, попали в окружение. Потом сюда перебрались. Она с малыми.
«Мама здесь, — лихорадочно думала девушка, — что делать?»
Впервые за этот день присев и вытянув облепленные грязью ноги, она почувствовала, как сильно устала.
— А где же мама?
— Близко. Тетя Соня за ней сходит.
…Нет, девушка пришла сюда не из Запорожского немецкого госпиталя. Первого немца на оккупированной земле она увидела только этим утром на дороге.
Сомнение, мелькнувшее в ее глазах, означало вопрос: нужно ли здороваться в таких случаях? Это было, кажется, единственное, чего не предусмотрели, посылая ее сюда. Очевидно, здороваться все-таки полезно, потому что у сидевших в тачанке она не вызвала подозрений.
Не остановили ее и часовые, когда шла через железнодорожную станцию. Не заподозрила ничего, по-видимому, и тетка, которой она соврала про шофера. Вот, кажется, и родные верят, что она из Запорожья. Но мама…
«Мама, мама, — думала девушка. — Могу ли я подвергать опасности твою жизнь? И не только твою — а брата и сестры? Ведь если попадусь, возьмут и вас. Что делать? Уйти? Нет, это невозможно».
Мария попала в эти места «с неба». Сегодня ночью ее забросили в немецкий тыл. С самолета она прыгала не одна, а с товарищем. Вслед за ними полетел вниз и стокилограммовый мешок, набитый вещами и продуктами. Второй парашютист во время приземления сильно ушиб ноги, и она почти до рассвета перетаскивала в рощу его и вещи.
Что это была за ночь!
— Отпусти, я попробую сам, — просил товарищ. Он делал несколько шагов, сжимал от боли зубы, припадал к земле.
— Нет, дай уж я…
Шаг. Остановка. Шаг. Остановка. Добраться бы до пшеничного поля, там хоть хлеба скроют их… Еще немного, еще…
— Тебе очень тяжело? — шептал он.
— Ничего, выдержу…
Больной товарищ, вероятно, с нетерпением ждал ее возвращения. А она так задержалась в дороге, направившись в противоположную сторону!..
«Как он там?» — эта мысль не давала девушке покоя.
Из задумчивости ее вывел вопрос деда:
— Что ж дальше будешь делать, Маруся?
— Пойду в село наниматься по специальности — медсестрой.
Да, это была ее специальность. В сороковом году закончила фельдшерско-акушерскую школу и работала до самой войны сестрой в детском санатории. Медсестрой пошла и на фронт. А потом пришлось переменить специальность — изучить радиодело и многое другое.
И вот получила первое задание. По документам она — бывшая служащая Запорожского госпиталя, ее товарищ — человек, оставшийся на оккупированной территории. Продукты и деньги должны помочь ему прописаться и устроиться неподалеку. В его обязанности входило собирать нужные сведения, ее задача — передавать их нашему командованию.
Маруся и потом долго не знала, поверила ли ей мать, когда она рассказала о службе в немецком госпитале, о том, что она хочет отдохнуть, а потом найти здесь работу.
Во всяком случае, мать ничего не спросила, когда под вечер дочь сказала, что пойдет в степь.
А Мария по той же дороге пошла в лес, чтобы узнать о товарище, взять рацию, а часть вещей зарыть в надежном месте — у песчаного карьера.
Так началось выполнение первого задания.
Десятки донесений находила Маруся на «почте» под телеграфным столбом у старой ветряной мельницы и каждое без промедлений передавала в эфир.
Так продолжалось полтора месяца, вплоть до освобождения Советской Армией Губинихи и ее окрестностей. А когда наша войсковая часть вступила в деревню, Маруся простилась с родными и уехала со своей рацией в разведотдел фронта. Армия наступала, и разведчицу ждали новые задания.
* * *
Две девушки, одна — повыше, другая — поменьше, приехали в Новый Буг в крытой немецкой машине. У девушек не было вещей. Спрыгнув с подножки машины и помахав немецкому офицеру, они весело крикнули:
— Danke sehr!
— Bitte, — козырнул немец. И машина покатила дальше.
Свидетели этой сцены смотрели вслед девушкам неодобрительно. Но те, казалось, не замечали косых взглядов. Они остановились у небольшого домика, постучали.
— Кто там?
— Дайте напиться.
— Заходите, — немолодая, изможденная женщина приоткрыла дверь.
— Одни живете?
— В одной комнате — агроном с семьей. В другой — мы с дочкой.
— Пустите переночевать?
— Если поместитесь на печке.
Хозяйку звали Лукьяновной. Морщины на лице еще не старой женщины оставила нелегкая доля: мужа в первые дни оккупации увезли гестаповцы, и она даже не знала, жив ли он.
Одна из девушек отрекомендовалась Аней. Другая — маленькая, сероглазая — назвала себя Сашей. Так они значились и в книжках, полученных на немецкой бирже труда. О себе рассказывали мало: работали, потом были угнаны немцами, удалось открутиться, и они хотели бы остаться в Новом Буге…
Обе попросились:
— Взяли бы, Лукьяновна, нас на квартиру!
Женщина с сомнением оглядела девчат. Были они прилично одеты. По лицам не похоже, чтобы голодали… «Не из гестапо ли? Может, хотят выведать что-нибудь про мужа?»
— А где же вещи ваши?
— Вещи завтра к вечеру принесем.
— Ну что ж, живите.
На следующий день девушки довольно рано ушли, а вернулись под вечер и принесли тяжелые корзины. Только поставили их на пол, как в дом вошел немец.
То, что произошло в это мгновение, заметила лишь Лукьяновна. Саша быстро втолкнула ногой под кровать одну из корзин и сразу же обернулась к солдату:
— В гости зашли?
Нет, он зашел случайно. Думал, что в этом доме остановился его товарищ.
— Вот что, Лукьяновна, — обратилась Саша к хозяйке, когда немец, наконец, вышел. — У нас тут есть деньги — родные дали. Надо их спрятать в надежное место. Сами знаете, какое сейчас время.
Лукьяновна оказалась неплохим конспиратором, она выкатила из кладовки большую тыкву, надрезала ее, выскоблила содержимое и спрятала туда деньги.
Саша и Аня переглянулись. Они тоже облюбовали одну из тыкв, а потом засунули туда пистолеты. Но куда поместить рацию?
— Лукьяновна, можно поставить часть вещей на чердак, а то в хате очень тесно?
— Залезайте, посмотрите.
Чердак, заваленный хламом, оказался удобным местом для рации.
Утром девушки пошли к немецкому коменданту получить разрешение на прописку и зарегистрировались на бирже труда. Без этого Лукьяновна держать их боялась — облавы устраивались часто, чуть ли не каждую ночь.
Днем они помогали Лукьяновне по хозяйству или гуляли по городу, выбирая для прогулок места у аэродрома и железнодорожных путей. И никто не подозревал, что днем, когда все были на работе, или ночами, когда все спали, Саша пробиралась на чердак, и в эфир летели донесения, очень нужные нашей разведке.
Дом Лукьяновны стоял рядом с домом бывшего кулака, в котором в дни оккупации разместилась полевая немецкая жандармерия. Во дворе жандармерии днем и ночью лаяли овчарки, а в соседнем доме маленькая сероглазая девушка передавала по рации донесения для советского командования. И так продолжалось 125 дней!
