Читаем без скачивания Кукла крымского мага - Мария Спасская

— Нет, писатель, — прошептала я. И закрыла глаза. Отец отдает свою печень. Надо же! Значит, не со всеми он так циничен, как с Сириным? Меня он, получается, все-таки любит?

— А, поэт, писатель — все равно! — махнула рукой сестра. — Я книжек не читаю. Я сериалы по телику смотрю. Сейчас начнется «Дурная кровь». Включить? — кивнула она на среднего размера плазму, висевшую на противоположной от кровати стене. — Тебе еще клизму делать, а с теликом веселее.

— Включи, — вяло откликнулась я, наблюдая, как девушка берет с тумбочки пульт и наводит его на экран, ловя нужный канал. После того как на экране появилась картинка с рыдающей девицей и уговаривающим ее красавцем, медсестра удовлетворенно кивнула головой и передала пульт мне в свободную от капельницы руку. — Вот, держи. Как только профессор появится, сразу выключай, — поучала она. — Мы его Профессор-Призрак называем. — Девушка хихикнула. — Появляется, как из-под земли, и так же внезапно исчезает. Так что лови момент. Я мигом слетаю за клизмой, а ты следи за сюжетом. Потом расскажешь.

Неприятные процедуры по очищению организма заняли около получаса, затем нажатием кнопки медсестра подняла верхнюю часть кровати под углом в сорок пять градусов, и я смогла удобно устроиться, приготовившись смотреть очередной сериал, теперь уже по дециметровому каналу. Но только я улеглась, как дверь распахнулась, и девушка вбежала обратно. Она сделала страшные глаза и зашептала:

— Выключай скорей, профессор идет! Тебе нельзя напрягаться, ты на ладан дышишь! Увидит, что телик смотришь, ругаться будет!

Вернув меня в горизонтальное положение, сестра выключила плазму и торопливо вышла из палаты. Честно говоря, я не слишком удивилась, когда ко мне вошел Викентий Палыч. Задержавшись в дверях, он что-то сказал медсестре, но мне было не до этого. Рассказ Татьяны не шел из головы.

— Как самочувствие? — деловито осведомился Сирин, неспешно застегивая белый халат.

— В принципе ничего, — кисло улыбнулась я, раздумывая, как мне себя с ним вести. Стоит ли говорить про Татьяну? Если стоит, то когда? Прямо сейчас? Или лучше дождаться, когда он меня прооперирует? И станет ли Сирин пересаживать мне органы отца, если узнает, что из-за Максима Мерцалова случилось несчастье с его сыном? Вдруг он вообще не захочет иметь с нами дело? Да и будет ли это порядочно по отношению к папе?

— Только слабость какая-то. — Я попробовала пошевелить ногами, которых почти не чувствовала. — Отчего это со мной?

— УЗИ показало обширную гемангиому, — пояснил Викентий Палыч, вкалывая в капельницу шприц с чем-то желтым и медленно принимаясь вводить в катетер раствор. — А пищевое отравление спровоцировало обострение заболевания.

— Где же я могла отравиться? — удивилась я, наблюдая за желтеющей на глазах пластиковой трубкой, пристегнутой иглой к моей вене. — Завтракали мы вместе с вами, потом я перекусила в «Моцарт-плазе», после пила кофе с вашей женой, потом ко мне в кафе подсела Алика…

— Пила кофе с Татьяной? — Сирин проворно перекрыл краник катетера. Желтая жидкость, побежавшая по прозрачной трубке, замерла, не дойдя до вены каких-то пяти сантиметров. — Ты ничего не путаешь?

— Да нет, не путаю. Татьяна подошла на встрече с читателями и сказала, что ей нужно со мной поговорить.

— И как, поговорили?

— Угу.

— О чем же?

— Не знаю, стоит ли вам это знать, — пробормотала я, терзаемая неразрешимыми вопросами. Что делать? Как быть? Сказать ему или нет? — А есть вероятность, что я не выживу? — как можно беспечнее осведомилась я.

— Я не господь бог, — отводя глаза, выдохнул Сирин. — Во время операции всегда есть вероятность летального исхода.

— Другими словами, Викентий Палыч, вы стесняетесь мне прямо сказать, что шансов выжить у меня практически нет? — я улыбнулась, внутренне холодея.

— Я сделаю все, что от меня зависит, — с отвращением проговорил хирург. И сухо добавил: — Я хочу знать, о чем вы говорили с Таней.

Итак, я снова вернулась к тому, с чего начала. На одной чаше весов судьба чужой для меня женщины, правда, потерявшей по вине моего отца сына. На другой — отец, готовый отдать часть себя, чтобы только сохранить мою жизнь. Как я могу предать его? Как посмею рассказать Сирину правду? Но, умерев, я унесу с собой эту страшную историю, которая меня так мучает. Предать отца или сказать правду? Предать или сказать? А, будь что будет! Я расскажу, но аккуратно, не называя имен. А там уж как фишка ляжет. Набрав в грудь побольше воздуха, я решилась.

— Викентий Павлович, вы должны знать, что Татьяна не виновата в смерти Алеши. Ее не было в тот момент на пляже. Ваша жена поручила смотреть за мальчиком другому человеку.

Сирин молчал, недоверчиво рассматривая меня, и я закончила:

— За Лешей присматривал ее любовник, с которым Татьяна уехала в Крым.

— Ну конечно, — скептически усмехнулся Сирин. — Что еще могла придумать эта тупая тварь, чтобы снять с себя вину? Имени, конечно, она не назвала?

— Нет, — выдавила я из себя.

— Почему-то я так и подумал, — направляясь к шкафу, проговорил врач. — Где у тебя паспорт? Мне нужно оформить бумаги, как полагается.

— Я сама дам паспорт, — всполошилась я, представив, как Сирин залезет ко мне в сумку и увидит россыпь крымских фотографий.

Свободной рукой я начала отлеплять пластырь, крепящий систему капельницы к вене, но Викентий оказался проворнее меня. Он в два шага пересек палату, распахнул дверцу шкафа и вытащил из верхнего отделения мою сумку. Перевернув сумку кверху дном, вытряс ее содержимое на постель и, как зачарованный, смотрел на разлетевшиеся по одеялу фотоснимки. Присев на корточки, взял одну фотографию и некоторое время так сидел, не шевелясь и рассматривая улыбающееся лицо Татьяны и румяное Алеши. И сквозь толстые стекла очков пристально всматривался в папины веселые глаза, пытаясь найти в них малейшие угрызения совести. Но угрызений не было. Был только удалой задор человека, которому все по плечу. Играя желваками, Сирин поднялся, спрятал снимок в карман халата; собрав все с постели, запихнул обратно в сумку, потом небрежно вынул иглу у меня из руки. Откинул одеяло и приказал:

— Выметайся отсюда!

— А как же операция? — опешила я. — Я больна, у меня отказала печень…

— Не будет никакой операции, — рявкнул Сирин, рывком стягивая меня с кровати и кидая поверх одеяла вынутую из шкафа одежду. — Ты здорова. Это ты донор, понимаешь? Ты была нужна отцу как поставщик органов. Только поэтому Макс о тебе и вспомнил.

— Вы это серьезно? — теперь уже не поверила я.

Вранье! Отец не мог так со мной поступить! Но память, будя воспоминания, включила в голове задушевный голос отца. «Ты — мое будущее, Женька!» Теперь эта фраза обрела новый смысл. Я — папино будущее. И его печенка.

— Я похож на шутника? — прорычал Сирин, шарахая кулаком о стену.

— Тише, больных перебудите! — пролепетала я.

— Нет никого на этаже, мы с тобой одни, — процедил Сирин.

— А где же медсестра?

— Должно быть, в дороге. Едет домой. Я ее уволил за нарушение дисциплины.

Я криво усмехнулась.

— К чему столь жесткие меры?

— Каждый должен делать то, что от него требуется. Если тебе сказали не включать телевизор — значит, его нельзя включать! Это закон. Быстро одевайся, и пошли отсюда! — приказал он, отворачиваясь к окну. — Ну же! Живее! Я не смотрю!

Пока я натягивала платье, он раздраженно барабанил пальцами по подоконнику, дожидаясь, пока я закончу. Наконец, я проговорила:

— Все, я готова.

Сирин резко развернулся и, схватив меня за плечо, выволок из палаты. Свет в коридоре был погашен, горела только дежурная лампа над пустым постом медсестры. Протащив меня по коридору мимо палат до неприметной дверки в стене, Викентий Палыч щелкнул замком, открывая ее, и втолкнул в темное помещение. Знакомый запах ударил в нос, по скрипучим половицам простучали шаги Сирина, вспыхнул свет. Я недоверчиво огляделась по сторонам и увидела, что нахожусь в коридоре коммуналки на Луталова.

Между тем в голове у Маковского родилась идея написать коллективный портрет всех сотрудников «Аполлона», и члены редакции с радостью его поддержали. В тот холодный ноябрьский день более десятка писателей и поэтов встретились в декоративной мастерской художника Головина на самой вышке Мариинского театра, собираясь позировать. Под звуки арии из «Фауста», доносившиеся из зала, между коллегами прохаживались Максимилиан Александрович и Гумилев, дожидаясь хозяина мастерской. На полу ковром лежали декорации к опере «Орфей и Эвридика» Глюка, и гуляющие старались на них не наступить. Коллеги с недоумением посматривали на Макса, который тяжело дышал и выглядел отчего-то взволнованным. И вдруг Волошин, поравнявшись с Гумилевым, размахнулся и дал ему звонкую пощечину.