Я помогала ему идти. Вернее, почти плыть. Парень, похоже, не очень соображал что делает.
Мы добрались до мантикора и я влезла на его лапы. Ратер благоговейно коснулся мантикорьего бока, провел ладонью по ребрам, словно погладил дерево. Потом заглянул в склоненное лицо, пальцем дотронулся до свисающего лезвия-пряди.
— Осторожнее, — сказала я, без лишней паники переждав обморочное головокружение. — Не напорись на волосы, они у него острее ножей. Сейчас мы его покормим, если удастся.
Удалось. Мой красавчик слопал всю рыбешку, и я даже пожалела, что взяла только одну. Проголодался, наверное, вчера-то я его не кормила. Хотя, если трезво поразмыслить, разве способен он, находясь без сознания, чувствовать голод? Может он глотает просто потому, что что-то попало ему на язык? Будь это, например, не рыба, а обыкновенная галька, он бы и ее проглотил?
Я вытерла мантикоров рот от рыбьего сока и приподняла в ладонях его лицо. Оно горело фосфорной зеленью, мои пальцы на щеках его чернели провалами.
— Взгляни, Ратер. Взгляни на него! Он прекрасен, правда?
Ратер молчал, наверное, речь ему вообще отказала. Я смотрела и смотрела в спящее спокойное лицо, замкнутое, словно запертая изнутри дверь. Та сторона была закрыта от меня на сотню замков, на тысячу засовов. Достучаться бы, дозваться… криком докричаться, плачем доплакаться, на коленях к дверям твоим приползти, отвори, друг, двери, отопри замки, отвали засовы! Как ярый огонь двери рушит, стены ломит, кровлю точит, так пусть голос мой аки ярый огонь двери рушит, стены ломит, кровлю точит. Навеки, повеки, отныне и довеки… а словам моим ключ да замок… ключ — под язык, замок — за порог…
Рядом что-то длинно прошелестело и меня ощутимо приподняло волной.
— Ратер?
Парень, так и не издав ни единого звука, повалился в воду плечом вперед, но сразу же всплыл, безвольно раскинув руки. Ах ты, пропасть!
Я соскочила с мантикоровых лап, погрузившись в воду по грудь. Схватила Кукушонка за ворот. Мертвое озеро тут же отомстило мне за поспешность — заныли виски, перед глазами развернулось шевелящееся полотнище, багровое, в зеленый горошек.
Пришлось переждать.
Отбуксировать Кукушонка к выходу из малого грота, и дальше, в большой грот, оказалось довольно легко. Он не тонул, я только чуть придерживала его голову. А вот целиком вытащить его на берег мне не удалось. Легкий в воде, на воздухе он был совершенно неподъемным. Мне пришлось оставить идею выволочь его беспамятное тело прочь из грота.
Хм… А если попытаться закатить парня на одеяло и волоком… тьфу! Нет. Хватит. Открываю карты — а там как судьба рассудит.
Оставив мальчишку лежать ногами в озерце, я подобрала какой-то изукрашенный шлем с отломанным наносником, набрала в него воды и плеснула парню в лицо. Никакого ответа. Впрочем, что толку его водой окатывать, он и так мокрый с головы до ног. Ну-ка, а если вот так?
Сжала ладонями кукушоночьи уши и принялась сильно и довольно жестко их растирать. Так растирают уши потерявшему сознание пьянице, чтобы привести его в чувство хотя бы ненадолго. Кукушонок замычал, заворочал головой, зашарил руками по скользким монетам. Надрывно, жадно вздохнул. И открыл глаза.
Рывком сел, обводя пещерку растерянным взглядом.
— Где… он?..
— Мантикор в другом гроте. А здесь я живу.
— Тю… — он присвистнул, закашлялся. Отплевался от воды. Снова заозирался. — Вот это да… Значит, правда, сказки-то… про Стеклянную Башню. Экая прорва золотища! Ну ни хрена же себе…
— Пообещай мне, что не вынесешь отсюда ни единой монетки, ни единого камешка, ни единой вещицы, ни большой, ни маленькой, вообще ничего ценного, иначе…
Я не придумала, что "иначе" и замялась, а Кукушонок повернулся ко мне, улыбнулся, провел пятерней ото лба вверх, убирая с лица мокрые волосы, и сказал:
— Меня зовут Ратер, а не Элидор.
— Какой еще Элидор?
— Сказочка такая есть. Жил-был пацан по имени Элидор. Посчастливилось ему подружиться с дролями, но он украл у них золотой мяч.
— И что?
— Парню прежестоко отомстили.
— Его убили?
— Не-е. Все было хужее. Ему навсегда закрыли путь в холмы. — Он отвел глаза и покачал головой. — Навсегда.
Я не нашлась, что ответить. Встала, отряхнула платье. На плечах и на груди оно уже подсохло, а подол был тяжел от влаги.
— А где ж то озеро, — Кукушонок поднялся следом за мной. — Которое мертвое?
— Вот за той грудой камней. Отсюда не видно.
— Ну, признаться, и хреново же там, в этом озере! Эк меня сморило…
— Меня там тоже однажды сморило. Четверо суток провалялась. Амаргин, спасибо, вытащил.
— И тебе спасибочки, что меня вытащила.
— Да ты что? С чего это "спасибо"? Зачем ты мне там нужен, любоваться на тебя? Мне и одного полумертвого хватает.
— А что, — хмыкнул Кукушонок, — знаешь как говорят: "концы в воду". Сама же жалилась, мол, что со мною делать, мол, слишком много знаю…
Такое мне не приходило в голову и я недоуменно нахмурилась.
— Так ты… думал, что я могу что-то такое над тобой учинить?.. И все равно со мной пошел?
Ратер пожал плечами.
— Охота пуще неволи.
Прошелся туда-сюда по пещере, вороша босыми ногами груды сокровищ, иногда нагибаясь и рассматривая что-нибудь. Потом принялся черпать золото пригоршнями и подбрасывать его в отвесном солнечном луче. По стенам запрыгали зайчики, звон пошел нестерпимый, многократно помноженный на голосистое эхо. Я велела прекратить забаву.
— Оставь. Это не твое золото и не мое. Пусть себе лежит как лежало.
Ратер вытер руки о штаны и спокойно подошел ко мне.
— Надо же… Столько басен про этот клад слышал… Думать не думал, что когда-нибудь увижу.
— Нельзя чтобы кто-нибудь об этом узнал.
— Вот те Божий Крест! — Кукушонок вытащил из-за пазухи солю, приложил ко лбу, затем поцеловал. — Могила! — Спрятал его обратно, огляделся. — Э! А у тебя тут костровище! И плавень собран… Давай огонь разведем? Одежу просушим…
— Разводи. Вон там, на камушке, огниво и все, что нужно.
Кукушонок быстро и умело запалил костер. Стянул рубаху, разложил ее на сокровищах — для просушки. Повязка, которую я сделала вчера, намокла и сползла. Мы сняли ее — корка на рубцах отслаивалась, а под нею виднелась новая розовая плоть.
— Вот! — обрадовался Кукушонок. — Я же говорил: на мне, как на собаке…
— Ты тут ни при чем. Это мертвая вода. Не будь она на три четверти разбавлена, у тебя бы и шрамов не осталось.
Ратер только присвистнул. Слов у него не нашлось. Я встала перед огнем и расправила юбку, чтобы влага поскорее испарилась.
Мне было не понятно, почему Ратер отмалчивается. То есть, болтает о чем угодно, только не о чудовище, которое так жаждал увидеть. Может, он разочарован? Ожидал найти здесь хвостатую гребенчатую тварь величиной с дом, всю в радужной чешуе, а увидел всего лишь полутруп какого-то парня, подвешенного за руки над озером, да пару-тройку изогнутых шильев, торчащих из воды. Мне вдруг стало ужасно обидно за моего мантикора. Что этот мальчишка понимает в чудовищах!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
