Тут мне захотелось пить по-настоящему. Я готов был осушить всю бочку. Я бросился к чашке и не отрывался от нее, пока не выпил полгаллона воды.
Мне сразу стало лучше, и мозги прояснились. Теперь я мог снова соображать, и самообладание вернулось ко мне.
Стоило ли продолжать работу в бочонке? Мне казалось, что я не в состоянии буду взяться за нее снова. Что, если я опять потеряю память и не смогу вторично выбраться из бочонка?
Быть может, следовало работать, пока я не почувствую, что снова пьянею, и тогда сразу вылезть обратно? Быть может! А если я не успею и опьянение придет внезапно? Сколько я там сидел до того, как со мной случилась эта история? Я не мог припомнить.
Но я ясно помнил, что это состояние пришло незаметно, что я чувствовал себя сначала прекрасно и совершенно не думал о последствиях; я забыл даже обо всех опасностях, угрожавших мне. Если все это повторится, почувствую ли я теперь снова спасительную жажду? Я не мог ответить на все эти вопросы, но просто боялся снова влезать в бочонок.
Однако другого пути не было. Я должен был продолжать работу. Если уж умирать, так лучше умереть от опьянения. По крайней мере, эта смерть не так мучительна, она без боли.
Я приободрился: ведь все равно выбора не было. И снова влез в бочонок.
Глава L
ГДЕ МОЙ НОЖ?
Вернувшись в бочонок, я стал искать мой нож. Я не запомнил, куда его положил. Искал я его снаружи, но безуспешно и решил, что он остался в бочонке. Но и там его нигде не было.
Я начал беспокоиться. Если нож пропал, то все мои надежды на спасение рухнули. Без ножа я не смогу никуда пробиться и должен буду лежать без движения в ожидании смерти. Куда он делся? Неужели его утащили крысы?
Я еще раз обыскал кабину, еще раз обшарил днище бочонка — ничего нет.
Я уже собирался вылезть обратно, когда рука моя машинально прошлась по верхней части бочонка, возле отверстия, над расширением которого я работал, когда мне стало дурно, — и, к величайшей моей радости, я обнаружил там нож. Он торчал в клепке, которую я собирался разрезать.
Я немедленно взялся за работу. Но клинок ножа, уже видавшего виды, порядочно ступился, и резать этим клинком дубовую доску было так же трудно, как долбить им камень. Я пыхтел над доской добрых четверть часа, но не успел углубить ее и на сантиметр.
По-видимому, увеличить отверстие было мне не по силам.
Я снова чувствовал легкое опьянение, в сущности, настолько незначительное, что мог бы продолжать работу; но я уже знал, что шутить с испарениями спирта не стоит, и поклялся, что при малейшем намеке на опьянение моментально покину опасное место; к счастью, я сделал это вовремя. Останься я в бочонке еще минут десять — я снова потерял бы сознание. Но я вылез. Снова я почувствовал какую-то странную легкость внутри себя. Но когда мозги прояснились, я понял, что из-за этих испарений рушится моя последняя надежда: я могу работать, только делая большие перерывы, а принимая во внимание, что нож затупился, мне придется работать таким образом несколько дней, пока я проделаю достаточное отверстие в стене бочонка.
Несколько дней — слишком долго для меня. Мне не хватит маленькой горсти крошек. Ее не хватит и на три дня! Обстоятельства ухудшались. Жизнь висела на волоске.
Если б я знал наверно, что за бочонком меня встретит новый запас пищи, я бы работал изо всех сил. Я собрал бы весь запас воли, упорства и энергии, который еще был во мне, и добился бы своего; но цель моя была сомнительна, десять шансов против одного, что я не найду ничего съестного.
Единственный мой выигрыш был выигрыш в пространстве: взломав бочонок, я увеличил место моего заточения. Теперь я могу перенести в бочонок какой-нибудь из окружающих меня предметов и пробиваться дальше в том направлении, где раньше был этот предмет. Но это небольшое утешение.
И вдруг блестящая идея озарила мой мозг и наполнила меня радостью.
Если я могу передвигаться, завоевывая пространство по горизонтальной линии, почему мне не сделать то же по вертикали? Почему не попытаться (как я уже пробовал) проложить ход наверх и добраться до палубы?!
Мысль эта меня поразила. До сих пор я не думал об этом, сам не знаю почему — я был настолько подавлен, что такая идея показалась бы мне абсурдной!
Правда, надо мной огромное количество ящиков, один на другом. Они заполняют весь трюм, на дне которого я нахожусь. Погрузка продолжалась ведь еще два дня и две ночи после того, как я забрался в трюм (что меня, как вы помните, тогда сильно удивило), и, следовательно, надо мной находится почти весь груз корабля. Если считать, что это составляет около десятка ярусов и что я могу в день опустошать по одному ящику, я должен буду проработать всего десять дней, чтобы оказаться непосредственно под палубой!
Все выше и выше!
Трудно представить себе, как я жалел о том, что эта спасительная мысль не пришла мне в голову раньше. Не слишком ли поздно? Будь у меня ящик с галетами — я мог бы легко выполнить свой план; увы! остались жалкие крохи. Пожалуй, не стоит и начинать.
И все-таки я не мог отказаться от прекрасной надежды завоевать себе жизнь и свободу; я отбросил все печальные сожаления и стал обдумывать положение.
Самое главное — выиграть время. Это беспокоило меня больше всего. Я боялся, что прежде, чем я опустошу хоть один ящик, пища кончится и силы оставят меня. Возможно, что я умру в самом разгаре работы.
Глава LI
НАЛЕВО КРУГОМ!
Итак, я снова воспрянул духом.
Только одно обстоятельство меня смущало: смогу ли я привыкнуть к испарениям алкоголя, от которых дважды уже терял сознание? Освоюсь ли я когда-нибудь с запахом водки настолько, чтобы успешно работать в бочонке? Будущее покажет.
Вот почему, выпив воды, я направился к проклятому бочонку с намерением расширить наконец отверстие.
Да! Я забыл: бочонок ведь я набил материей! Мне снова пришлось вытаскивать из него мануфактуру, рулон за рулоном. За этим утомительным делом мне пришли в голову новые вопросы:
— Зачем я вытаскиваю материю из бочонка? Пусть она лежит там, где лежала! Почему не бросить вообще этот бочонок?
Действительно, теперь не было никакого смысла пробиваться в этом направлении. В этом направлении я не доберусь до палубного люка. Я помнил, что прямо под люком находилась бочка с водой, около которой я сразу очутился, когда спускался в трюм. Потом я повернул вправо, обогнул ящик и оказался в кабине. По-видимому, я находился как раз в середине судна, в стороне штирборта[20].
Работать над водочным бочонком — означало уклоняться от главного люка, через который я попал в трюм. Мало того: длительная работа над дубовой клепкой могла привести к тому, что я задохнулся бы в испарениях алкоголя.
