Юлия смотрела на свои руки неотрывно, словно какая-то сила приковала ее взгляд к собственным пальцам. Потом плечи ее сжались, губы задрожали, а вслед за ними и все тело. Энергик порывисто обнял ее и погладил по голове.
— Что же ты плачешь, глупая? Забудь ты своего возлюбленного. Это сейчас тебе кажется, что вся жизнь сосредоточена в его глазах, и что невозможно прожить без него. Покорись воле отца, тем более, что он страдает…
Юлии же в этот момент казалось, что она попала в западню, из которой нет, и не может быть выхода.
— В конце концов, твой будущий муж делает тебе честь своим выбором. О, Исида! Если бы ты знала, сколько знатных невест из самых богатых патрицианских семей мечтают оказаться на твоем месте! Покорись…
Энергик оставил для Квинта успокоительные капли, которые так же рекомендовал принимать и Юлии. Девушка сидела на низком табурете, возле постели отца, и держала его за руку. Сама она погрузилась в странное сомнамбулическое состояние, какое, может быть, испытывают жертвенные животные. Во всяком случае, Юлия не раз отмечала, что в их глазах нет ужаса, нет желания спастись, а только какая-то странная отрешенность, вместо судорожных попыток освободиться, полная апатия, словно они уже мертвы.
— Юлия, тебя зовет мать, — Керано опустил глаза, понимая, что девушке и так нелегко, и разговор с Клодией будет весьма некстати.
Однако Юлия неожиданно спокойно отреагировала на это известие, поднялась с табурета и пошла в сторону покоев матери. Керано не мог знать, что девушка приняла решение — следовать отцовской воле. Она собиралась сказать об этом Клодии.
Контраст между аскетическими покоями отца и пышностью покоев матери был столь разителен, что постороннему человеку могло бы показаться, что он просто перешел из одного дома в другой. Фрески и гобелены, растения, зеркала, запах благовоний, яркий свет, кричащие вазы и статуи — все это окружало Клодию Приму и казалось знатной матроне убожеством. Она была помешана на приобретении предметов роскоши, драгоценностей, тканей, благовоний, красивых рабов. Это было словно болезнь. Если Клодия видела в чьем-то доме редкую вещь, привезенную из далеких экзотических стран, вещь, которую нельзя было купить — жена Квинта могла несколько дней провести в ужасной депрессии, когда рабы боялись попадаться ей на глаза. Клодия могла неделями придумывать способы как получить понравившуюся вещь и добивалась своей цели с упорством полководца, на котором лежит ответственность за судьбу отечества.
Когда Юлия вошла, мать как раз отпускала своего парикмахера. Ее волосы были аккуратно завиты маленькими золотыми щипцами, которые нагревали в углях, для того, чтобы превратить прямые и жидкие волосы Клодии в облако из рыжих колечек. Наряд матери состоял из шелкового ярко-зеленого хитона, наброшенного на рубашку из прозрачного радужного шелка, драгоценного пояса, украшенного изумрудами, огромного количества браслетов, покрывавших ее запястья и лодыжки, а также ажурного обруча на лбу, сделанного из тончайших золотых проволок, сплетенных в какой-то растительный узор. Клодия сидела перед зеркалом, и даже не обернулась, когда увидела в нем отражение вошедшей Юлии.
— Ты уже собралась похоронить Квинта? — спросила Клодия, голос ее звенел как стальная тетива лука. — Зачем этот траур?
Юлия смотрела в глаза матери через зеркало.
— Я все знаю, — тихо и отчетливо проговорила девушка.
— Все? Надо же, какая всезнайка! — Клодия не могла скрывать своей ярости. — Мне рассказали, что жители Гестиона чуть было не убили тебя.
Я не собираюсь слушать тебя, мама, — руки и ноги Юлии похолодели от ужаса, потому что в этот момент она поняла, что желает матери смерти, — я пришла сказать, что подчинюсь воле отца и больше не буду противиться браку с Септимусом Секстом.
Юлия повернулась и хотела было выйти, но Клодия вскочила со своего места и крикнула ей вслед:
— Какого отца ты имеешь в виду?!
Девушка обернулась и увидела, что набеленное, нарумяненное лицо матери, глаза которой обведены черной краской, а веки густо подкрашены ультрамариновыми тенями, — искажено от ярости. Казалось, что сейчас весь этот тяжелый грим обвалится, словно сырая, плохо наложенная штукатурка, а под ним окажется лик смерти с оскаленными зубами и ввалившимися глазницами. Юлию охватил животный страх, паника живого существа, жизни которого угрожает опасность. Как ни странно, но это мобилизовало ее силы, девушка вдруг почувствовала, что клокочущая в ней ярость, сильнее страха.
— У меня только один отец, жизнь которого для меня превыше всего! Я подчинюсь его воле, ради того, чтобы он был счастлив и спокоен. Если он так решил мою судьбу — значит, я принимаю его выбор!
— Я повторяю свой вопрос, Юлия, о каком отце ты говоришь? — Клодия сорвала со своего лба золотой обруч и в гневе отшвырнула его.
— О Юлие Квинте, конечно, и если ты собираешься сказать мне, что родила дочь от другого мужчины, то я не перестану считать Квинта своим отцом, потому что он был рядом со мной все эти годы. Если ты скажешь, что родила меня от другого мужчины, то это будет значить только то. что ты — грязная шлюха! — Юлия не верила, что это кричит она, что это ее голос. Гнев придавал ей силы, а теперь к нему прибавилась еще и жажда мести.
— Да, я родила тебя от другого мужчины! — Клодия сделала шаг вперед, словно хотела наброситься на Юлию. — Я выходила замуж, зная, что беременна от другого!
— Я не хочу этого слышать! — Юлия зажала уши руками и бросилась к выходу. Клодия бросилась за ней, и схватив за одежду, потащила обратно.
Мать и дочь боролись молча. Юлия пыталась вырваться, отталкивая Клодию, которая пыталась и бить, и не выпускать дочь одновременно.
— Ты шлюха! Шлюха! Твое место в борделе, — почти беззвучно повторяли губы девушки.
— Ты не выйдешь за него замуж! Ты не можешь!
— Я покорюсь воле отца!
— Он твой отец!
Юлия продолжала еще некоторое время отталкивать мать, а затем замерла. Клодия ударила ее еще раз, но уже ладонью, плашмя. Они сидели на каменном полу, глядя друг другу в глаза, молча. Странная тишина, которую можно было бы назвать пронзительной, давила со всех сторон.
— Септимус, Септимус Секст — твой отец, — произнесла, наконец, Клодия.
Юлия перевернулась на живот и схватив край своего черного покрывала, зажала себе рот. Перед ее глазами промелькнули все часы, что она провела в любовной неге, мечтая о ласках и объятиях Секста, о его плоти и страсти. Юлия зажала себе рот с такой силой, что почувствовала солоноватый привкус крови.
Дикий отчаянный крик, нечеловеческий, разрывающий барабанные перепонки раздался в Доме. Потом снова повисла тишина.
