свидетелями какого трэша и угара мы невольно становимся, мы с братаном мечтали лишь о одном – провалиться бы сквозь землю или выскочить через трубу этой полуразвалившейся печки, лишь бы не попадаться на глаза всем присутствующим здесь тузам и дамам.
Нас-то в этой печке сожгут не задумываясь!
Вмиг протрезвевший Цезарь Карлович, если мне не изменяет память вице-мэр чего-то тут, оценил ситуацию правильно – скандал замять не удастся, – слишком много свидетелей. Да и пойман, практически, на живца (точнее, сразу на двух). С двумя пиписьками в руках – тут уж не отвертишься стандартным «дорогая, это не то, что ты подумала». Придется не просто идти на уступки, тут надо капитулировать и сдаваться на милость победительницы. Подписывать полную капитуляцию и платить репарации, размер которых, опять же судя по количеству, присутствующих дам, будет определять не одна его супруга.
Для вице-мэра чего-то там, наступали явно тяжёлые времена. И он это прекрасно осознавал.
Однако главной его ошибкой было то, что мыслил вице-мэр как, безусловно, деловой человек. Он понимал, что у всего есть своя цена, и за всё надо платить. Но он недооценивал ту тёмную силу, с которой столкнулся. И просто не знал, что откупиться в данном случае никак невозможно. Как говорится, коготок увяз – всей птичке пропасть. И у птички этой просто не хватит денег, чтобы выкупить обратно хотя бы этот свой коготок…
***
Шофера, кстати, оставили в покое. Он мирно уснул за рулём своей крутой тачки и я был уверен, что он проспит так до самого утра, а, проснувшись утром не ощутит даже обычного похмельного синдрома, и ничего из событий этой ночи в его памяти не сохранится. Однако я ошибался, но об этом позже.
А вот Цезаря Карловича ожидали суровые испытания. Весь дамский коллектив, возмущенный таким неслыханным падением нравов столь высокого представителя власти, порешил судить его немедленно и без гнева и пристрастия.
И как всегда в подобных случаях, эмоции тут же возобладали над здравым смыслом.
Мужчина был препровожден в зал для торжественных заседаний в том самом непотребном виде, в котором был пойман. И подвергнут самому жестокому остракизму. Его живо раздели догола, причем экзекуцией с мстительным наслаждением руководила его собственная супруга.
Я видел его жалкий взгляд с затухающей надеждой на хоть какое-то снисхождение. Он попытался остаться хотя бы в трусах, но воля женского феминистского сообщества была непреклонна: раздевайся, сука, догола.
Цезарь Карлович стоял сгорбившийся, жалкий, прикрывая практически исчезнувший от стыда и позора пенис руками, когда из его брюк, валявшихся тут же, на полу, извлекли ремень, и его Евдокия Павловна, которую он всё еще пытался умолять о прощении, нанесла первый хлёсткий удар.
Она не стала церемониться с разогревом, посчитав, видимо, что супруг должен страдать максимально жестоко, и потому разогревать и еще как-то подготавливать его жопу не нужно. И потому хлестнула сразу пряжкой. Чтобы больнее было.
Вице-мэр, явно не ожидавший такого вероломства, взвыл и инстинктивно схватился за обожженное ударом место – левую ягодицу. Но Евдоха, судя по стилю порки, мастерица коварных и неожиданных ударов с самых разных сторон в самые запрещенные места, тут же протянула его сверху вниз между лопаток. Цезарь Карлович заверещал как заяц и попытался прикрыть руками и спину. И тут я отвернулся, потому как понял, что сейчас будет – Евдокия, взмахнув ремнем у себя над головой кругообразным движением, третий удар впечатала ему по низу живота, практически в пах.
Дальше это было просто избиение младенца.
Цезарь Карлович, час назад ещё могущественный начальник, гонявший всех отборными матюками, извивался и ползал по полу как червь, всё время стараясь припасть к ногам своей супруги и плакал! Плакал, как ребенок. Захлёбываясь в рыданиях, икая и трясясь от горловых спазмов. Никогда я не видел, чтобы взрослый грузный мужик ТАК боялся физической боли.
Его что, ни разу в жизни не пороли? Даже в детстве? Настолько изнеженная и жалкая тварь…
Через десять минут на нём буквально не осталось живого места. Там, куда впивалась ременная пряжка, направляемая сильной и властной женской рукой, моментально выступала кровь – кожа этого извращенца была изнеженной и рыхлой. Тут же набухала очередная гематома. Да и сам ремень оставлял темные полосы крест-накрест по всей спине, бокам, ягодицам, плечам и бёдрам опозоренного чиновника.
Евдоха лупила его до тех пор, пока сама не устала. Запыхавшись, она передала ремень первой попавшейся ей на глаза даме, а это как назло оказалась вертевшаяся тут же с горящими глазками Вертухайка, и потеха пошла по новой…
Цезарь Карлович избрал безошибочную, как ему казалось, тактику – теперь он просто выл белухой, не переставая. Он отлично понимал, что дамам придётся как-то заткнуть его, чтобы его вой не переполошил соседей. А для этого надо будет хоть на минутку прекратить порку.
Но и дамы отлично поняли его «хитрость». Они не прекращали экзекуцию. Устав махать ремнем, Ветухайка просто передала его Серафиме и та, разгоряченная жестоким зрелищем, продолжила стегать с оттягом дряблую мужскую плоть.
Когда же и она утомилась, палаческую эстафету приняла одна из её дочерей…
А вот голос вице-мэра довольно быстро сорвался от непрерывного крика. Он захрипел, повалился на колени и, выпучив глаза, пополз к леди Стефании, инстинктивно поняв, кто тут самая главная садюга.
Это его и спасло.
Обнимая её ноги, высокопоставленный чиновник затрясся всем телом, и моментально сделал лужу под собой. Ему кинули какую-то тряпку, и он, клацая зубами, как голодный волк, принялся подтирать за собой, что-то неразборчиво бормоча под нос…
– Дамы! Предлагаю отметить удачное окончание охоты бокалом шампанского! – заявила удовлетворенная зрелищем леди Стефа и все вернулись к столу. Выпили, закусили, шумно стали обсуждать операцию по поимке и разоблачению сановного негодяя, и тут (опять, похоже, один я) заметил, что собравшиеся леди стали проявлять какое-то непонятное беспокойство. Они всё чаще оборачивались на дверь, привставали, словно хотели выйти, и некоторые даже стали перешёптываться.
Хозяйка дома оценила ситуацию верно. Она сказала:
Милые леди! Не стесняйтесь! Я же вижу, что вы жалеете сурово наказанного вами мужлана. Так проявите чисто женское милосердие! Не дайте бедняге умереть от жажды и нестерпимой боли! Подлечите его вашей живительной влагой! И пусть его страдающая плоть поскорее восстановится под действием вашего божественного золотого эликсира счастья!
И дамы помилосердствовали.
Каждая приседала над поверженным вице-мэром и орошала его шумным водопадом своих нереализованных фантазий. Несчастный скулил, но не посмел проявить ни малейшего неудовольствия. Монашки, кстати, заставили мужчину поднять голову, и помочились ему прямо в лицо.
