Читаем без скачивания Татьянин день. Иван Шувалов - Юрий Когинов

В письме Ивану Шувалову Ломоносов подтвердил то, что произошло. Но более всего его обеспокоила судьба несчастной семьи, потерявшей кормильца, и судьба науки, коей честно до последнего своего часа служил истинный наук радетель. «Память его, — писал Михаил Васильевич, — никогда не умолкнет, но бедная его вдова, тёща, сын пяти лет, который добрую показал надежду, и две дочери, одна двух лет, другая около полугода, как об нём, так и о своём крайнем несчастий плачут. Того рады, ваше превосходительство, как истинный наук любитель и покровитель, будьте им милостивый помощник, чтобы бедная вдова лучшего профессора до смерти своей пропитание имела и сына своего, маленького Рихмана, могла воспитать, чтобы он такой же был наук любитель, как его отец. Ему жалованья было 860 рублей. Милостивый государь! испоходатайствуйте бедной вдове его или детям до смерти. За такое благодеяние Господь Бог вас наградит, и я буду больше почитать, нежели за своё. Между тем, чтобы сей случай не был протолкован противу приращения наук, всепокорнейше прошу миловать науки и вашего превосходительства всепокорнейшего слугу в слезах Михайло Ломоносова».

   — Ты напомни мне о Рихмановой вдове днями, — сказала императрица, выслушав подробный, к случаю, рассказ Шувалова о недавнем происшествии. — Выходит, науки нелегко даются. А я-то полагала, глядючи на тучу немцев, заполонивших нашу Академию, что сии занятия — один мёд. Гляди, как облепили все места, — тут и природному русскому, Кириле Разумовскому, коего я поставила над ними строгость иметь, не просто управиться. И чего они к нам лезут и лезут, все эти немцы? Неужто родитель мой проглядел их алчность лютую, так хлебосольно отворив им дверь в Россию?

   — Смею заметить, матушка государыня, родитель твой потому и был велик, что выбирал из иноземцев самых достойных, дабы они нас, ещё не во всём преуспевших, быстрее научили уму-разуму да полезным ремёслам, — не согласился Шувалов. — Это уж после иноземцы посыпались на наши головы как сор из дырявого мешка. Да в том, не гневайся на меня, природно русского, мы сами во многом виноваты.

   — Как так? — изумилась императрица. — Грабят они нашу Россию, потому что для них в ней всё чужое. Потому гляди, как бедно мы живём.

   — Твоя правда, матушка, прозябаем нищими. Но, прошу прощения, давай начистоту. У нас — просторы немереные, земли и недра — богаче не сыскать. У них там, в европах, сказывают, кругом камень. А живут они у себя богаче и довольнее, чем мы здесь.

   — Вот и я говорю: у нас все воруют! — настаивала на своём Елизавета Петровна.

   — Э, нет, матушка, — продолжил свою мысль Иван Шувалов. — Они богаты — от бедности, как мы бедны — от богатства.

   — Это же как? Немцы, выходит, у себя всё — своими руками, по зёрнышку, на пустом месте? А мы — только крадём, а ничего не создаём вновь?

   — Горько сие сознавать, но так и живём. Почему твой родитель первым взял в руки топор и молоток? Чтобы производить — строить корабли, дома знатные, целые города, как наша теперь столица.

   — Ох, Господи, расстроил ты меня, Ванюша. — Глаза императрицы увлажнились, но она быстро провела по лицу ладонью, чтобы не показать слезу. — Но в твоих словах я завсегда вижу не жалобы, а иной смысл: подсказать мне, государыне, как искоренять в русском народе лень и невежество, с коими так усердно воевал мой великий отец. И разве не сие завещал он и мне, его кровной дочери? Вижу, и нынешний свой разговор ты, мил друг, клонишь всё к одному, к чему сам преклонен, — к наукам, к образованию народа. По-твоему, в темени людской — все наши беды. Однако не у нас ли открыта Академия с университетом, при нём — гимназия. А ещё — кадетский корпус. Мало разве, по-твоему?

Иван Иванович и теперь в душе корил себя за то, что, рассуждая о засилье невежества, назвал Романа Воронцова. Не в его обычае было судить о ком-либо за спиною, да и никогда ни с кем не хотел скрещивать шпаги. Зачем кого-то обижать, зачем слыть гонителем, особливо теперь, когда сам в таком величайшем фаворе? Нет, он был от рождения незлобив и независтен. Кроме того, речь теперь держал с глазу на глаз с тою, которая, знал, не использует его слова в ущерб тем, о ком пока речь. Ибо то, о чём говорил ей, императрице, и так было ведомо. Вернее, ведомы были лица. А вот существо дела — не всегда. Потому и решился назвать этих людей.

   — Взять обожаемого тобою, матушка, Кирилу Разумовского. И мне он мил и приятен, мы с ним в добрых отношениях. Но ты вот давеча сама изрекла: не обороть немецкого засилья в Академии. А многое ли он сам хотел бы в ней изменить? Распоряжения издаёт знатные, вроде бы на пользу дела. Взять, к примеру, тот же университет при Академии в Петербурге. Сего учреждения главная задача, как и замышлял Пётр Великий, быть школою, рассадником знания. А в университете ничему не учат, никто из академиков в нём лекций не читает. Он — как бы пятая спица в колеснице у той же Академии, проходной двор. Зачисляют в него чохом, а потом оказываются без студентов — большая часть из них перебегает в кадеты. Там хотя учат чему-то. Но довольно ли одного сего Сухопутного шляхетского корпуса, чтобы подготовить и офицеров для войска, и чиновников, потребных для министерств и Сената, не говоря уже о губерниях?

   — Ах, Ванюша, деньги, огромные деньги нужны, чтобы всё наладить, как ты советуешь. А казна — пуста.

   — Она более ещё будет худеть, коли её станут растаскивать те, кто не в себе, а в науках видит зло для России.

   — Ты о ком? Опять у тебя, Ванюша, на уме Роман — большой карман? А может, ты кого из очень уж близких себе на уме держишь? — поглядела на своего любимца Елизавета Петровна. — Но ведь ты не из тех, кто супротив персон держит зло.

   — Зла ни на кого не держу — всяк живёт своим умом. Да и видеть надо, сколько в ином человеке добра, а сколь он приносит вреда. Так что и мои сродственники, о коих могут тебе, матушка, насудачить, имеют как бы две стороны. Возьми прожекты Петра Ивановича. Не наполнили ли они твою казну? Так что, прежде чем судить кого, следует измерить на весах добро и зло, уживающиеся подчас рядом. А измерив, стремиться способствовать тому, чтобы добро росло, а вреда становилось менее. Сие — тоже закон науки. Тем же Ломоносовым открытый.

   — Это же какой закон, просвети, Ванюша, меня, тёмную? — засмеялась императрица.

   — Закон, матушка, простой. Он каждому смертному вроде бы известный: коль одного чего-либо на столько убудет, на столь другого прибудет. Пустоты же природа не терпит.

   — Значится, чем больше станет у нас людей просвещённых, тем менее будет темени и невежд? А посему сделаемся и мы, как Европа, на руки и ум спорыми, а отсель — и богатыми.

   — И казна, о коей ты, матушка, упомянула, будет иметь влечение к наполнению.

Елизавета Петровна обняла своего любимца и поцеловала.

   — Вижу, Ванюша, ты об истинном благе государства печёшься. С иного конца, чем твои братья, но ты прав: у каждого свой манер. Ты за добро всеобщее ратуешь и добро сие, всеобщее, а не своё собственное, ставишь на первое место. Вот за что ты мне особенно люб.

Краска смущения мгновенно выступила на лице Ивана Ивановича, но он, не скрывая радости, проговорил:

   — Да разве я один такой, кто печётся об умножении духовного добра? Много таких, кто будущее своё, а значит, и будущее российского народа видят в умножении образования. Вот я давеча о Михаиле Воронцове говорил. Девицы у него — кровная дочь и те, что взял у брата. Хочет, чтобы выросли они развитыми и учёными. Да куда ни обрати взгляд, во многие порядочные дома нанимают учителей, чтобы с детства чад своих научить языкам, основам наук, манерам. Иногда даже до конфуза доходит. Один вельможа здесь у нас, в Петербурге, нанял для своих отпрысков учителя-француза. Да оказалось, что напал на шарлатана: за француза выдавал себя исконный чухонец. Так вот чухонец, понятное дело, научил деток говорить на финляндском наречии вместо галльского!

Елизавета Петровна расхохоталась:

   — Знал бы сам сей родитель по-французски, не приключилось бы казуса. Но сей случай всё ж в его пользу говорит: сам бревно бревном, а детям решил свет открыть. Знаю, всё более молодых тянется к наукам.

   — Ещё как! — подхватил Шувалов. — Канцелярия Академии, узнал я, выписала для себя восьмерых лакеев-французов. Так их всех в одночасье растащили по своим домам знатные вельможи: тож деток учить языку.

— Нет, не беспросветно тёмные мы, русские, — заключила императрица. — Думаешь, я сие не поняла? Тогда зачем, к примеру, в первый же год своего царствования отправила Разумовского Кирилу в заграничное обучение? Теперь не стыдно его на первых ролях держать. Мало президентства ему — гетманом малороссийским стал. И кто меня в том упрекнёт, что не столбовой-де дворянин? Он кого хочешь при дворе за пазуху заткнёт и с иностранными министрами говорит на их наречиях, — может, только в бойкости разговора и в знаниях книжных тебе, Ванюша, он и уступает. Так что разговор нынче у нас с тобою вышел зело полезный, сама не заметила, как ты меня на сии рассуждения свернул. Начала-то я его с Москвы. Поэтому, слышь, приедем в белокаменную, ты мне там всё, об чём теперь говорили, обстоятельно обскажи. Видать, в твоей голове многое уже сложилось. А сейчас вели отправить людей в первопрестольную. Дабы наперёд нас там многое привели в порядок. Мой отец затеял построить Петербург, а я хочу перестроить Москву, в которой родилась. Итак, запиши...