Читаем без скачивания Гибель Киева - Валерий Грузин

Он смотрел вниз, на напоминавшее полураскрытую книгу здание Исторического музея, на зелёную поляну перед ним, а видел деревянный княжеский дворец, воинов в стальных шлемах, коней с привязанными к шеям торбами овса, грудастых девиц в холщовых платьях с вышивкой и княгиню в подбитой горностаем островерхой шапке.

Он смотрел на всё это сверху. Оно было, на самом деле было. Только не было тогда четырёхэтажного здания двадцать пятой средней школы, а на её месте стояла общага варяжской дружины.

И княжий двор был, и он, Александр, был, и всё ещё есть. Только и разницы, что тысяча лет пролегла между ними.

А эти хотят соорудить дом с бассейном на крыше, и чтобы ноги на перила положить, и хайбол у ног поставить, и при виде его проворчать: «ходят тут всякие». Нет, ребята, пока жив, не удастся.

То, что предложил Александр, вызвало шок. А предложил он осуществить казнь. И не над какой-то пузатой мелочью, типа начальника ЖЭКа, который, конечно же, её заслуживал, ибо даже не озаботился тем, чтобы скрывать внешние признаки своего внезапного обогащения. Все видели, как он последовательно менял свою «девятку» на «фиат», а затем на крутой «ниссан-петрол», старую жену на молодку, скромную квартиру на двухэтажную.

Все понимали, откуда повалились на него мешки с деньгами. Ну, не нашёл он клада в стене идущего на снос ветхого дома, не получил по наследству миллионы после смерти американского дядюшки и не сэкономил на обедах в близлежащей столовой. Он примитивно продавал подвалы и чердаки, которых не строил и которые ему никоим образом принадлежать не могли, прикрывал нелегально обосновавшиеся в подведомственных ему скверах торговые точки и ресторанчики, прихватывал квартиры у помиравших одиноких стариков.

Обычное это дело в Киеве, и таких начальничков в нём сотни. Бороться с ними – всё равно что пытаться обуздать мировой хаос.

– Покажите мне или хотя бы расскажите о том месте, где царит справедливость? Всегда и везде справедливость воспринималась как честное распределение чужого. – Мещерский-Барский замахал руками и даже отвернулся. – Ведь, говорят же, и недаром, что тому, кто не может переносить несправедливость, пусть не выглядывает из окна и запрёт дверь своей комнаты. Пожалуй, ему следует также убрать зеркало. Достижение справедливости – это не более чем извечное стремление человека, не скрою, благородное и похвальное, но идеалистическое, эдакая райская птичка в голубом поднебесье. А на практике, кто птичку схватил, тот и молодец, а кто из хвоста лишь пёрышко выдернул – неудачник. И вообще, батенька. Это кто же вам дал право судить о том, кто прав, а кто виноват? А тем более, кого казнить, а кого миловать?

– Права не дают, права берут, – освобождённая пару дней назад от гипса правая рука Александра резко рубанула воздух сверху вниз, будто в ней был зажат меч, отсекающий голову змея-искусителя, который изощрённо пытался перевести совершенно конкретное дело в бесконечную интеллигентскую дискуссию. – А при чём тут все ваши рассуждения о справедливости? Если хотите начистоту, справедливость всегда приправлена щепоткой мести. Мы не ведём дискуссий о моральных категориях. Есть совершенно конкретные людишки, обворовывающие нас лишь потому, что считают, будто мы всё это проглотим и смолчим, потому что мы малодушные и покорные. Не знаю, как вы, а я отказываюсь быть малодушным и покорным. Лично меня грабят, лично мне плюют в лицо. Да и не только во мне дело. Всех предков моих оскорбили, до седьмого колена. Всех киевлян. Лично я терпеть этого не намерен.

И тут Регина метнула в него взгляд, не совсем поддающийся описанию. Женщины умеют так посмотреть, и, если они так смотрят, это означает одно – мужчине конец, как бы он ни сопротивлялся.

– Хорошо, хорошо. Мне это нравится. Я готов вам аплодировать и даже помогать, – «философ» примирительно приблизился своим бокалом к бокалу Александра. – Но казнь никак не дело одного человека. Пусть он и прав. Сам термин восходит от слов «казна», «казать», что значит – публичное государственное воздействие на преступников. Государственное, а не личное.

– Вот тут я с вами согласен, потому как это слово означает полную противоположность преследованию со стороны потерпевшего, иначе говоря, элементарной мести. А само понятие – собирательное и не имеет в виду определённое наказание, а когда имеет, то к нему прибавляют карательную меру, например «казнить смертью».

Насколько я вас знаю, Валентин Виссарионович, вы не настолько кровожадны, чтобы настаивать на смерти наших незабвенных персонажей, – Александр примирительно улыбнулся.

Он хорошо усвоил уроки жизни. Сколько раз, то ли оставаясь наедине с желаемой, но яростно сопротивляющейся женщиной, то ли пребывая в клинче с противником, то ли в стыке с начальством, Александр убеждался, что воля одного неизменно перебивает волю другого. Он не подсчитывал, но половину схваток пока проиграл, но и половину выиграл. И когда выигрывал, дело решало его сверхусилие и сверхнастойчивость. И ещё вера в успех. Каким-то непостижимым образом другая сторона это ощущала и поддавалась.

Вот и сейчас у его друзей не было шанса: они пойдут на казнь. И, действительно, упиваясь силой замысла, все воодушевились, загорелись, долго подбирали кандидатуры, долго исключали из среды потенциальных кандидатов самую циничную особь, которую, в конце концов, спасла беременность. Владимир долго распределял роли и, раздавая чёткие задания, снова оседлал белого коня.

Все понимали, что на этот раз идут на совершенно реальный риск провести за решёткой ближайшие десять лет, но, как это всегда бывает в случаях, когда присутствует большой риск, кровь закипала, голова кружилась и каждый ощущал себя героем.

Кончился вечер совершенно неожиданно. Цок-Цок закапризничала, пожелала уйти, Владимир увязался её провожать, и она ему не отказала. Анатолия и Мещерского-Барского удалось выпроводить, лишь вручив им по бутылке французского вина, а Александра, уже накинувшего ветровку и спешащего к Барбаре, Регина задержала за плечо.

– Ты сейчас не уходи, – только и сказала она.

Ах эти рыжие бестии! С ними бывает так хорошо. Они иногда бывают такими своими, что и слов не нужно. Это как два зубчатых колёсика часового механизма – настолько идеально входят друг в друга. Compatible.

Казнь

Тот день останется в веках. А кому выпало счастье быть свидетелем, будет рассказывать об увиденном всегда, везде и в любой компании. И от него будут требовать всё новых и новых подробностей.

Место казни выбирали тщательно. Остановились на Львовской площади. Во-первых, центр подчёркивал значимость происходящего для всего Города, хотя на Троещине, Харьковском массиве или Оболони собрать народ было куда проще. Во-вторых, эту местность ещё можно было хоть как-то спасти. В-третьих, из соображений безопасности.

В нашумевшем в семидесятые годы романе «Південний комфорт» популярный тогда беллетрист Павло Загребельный отметил неудачное решение транспортной развязки при постройке Дома художника. И, действительно, она была настолько нелепой, что заблокировать движение по прилегающим улицам, в особенности с Крещатика, не составляло труда. Две машины при лобовом столкновении могут перекрыть движение на Большой Житомирской, а рассыпанные на прилегающих улочках стальные ёжики – парализовать весь центр.

Львовская площадь только на первый взгляд кажется захолустным аппендицитом. Хотя, основания к такому заключению вроде бы имелись. Когда-то там стояли Жидовские ворота, получившие колоритное прозвище по той причине, что торговцам, привозившим свой товар с западного направления, разрешалось устраивать торжище, не пересекая границ княжего города.

На гравюрах середины XIX века, изображавших эту местность, хорошо виден полосатый шлагбаум, закрывавший въезд в Киев с улицы, которая сейчас носит имя славного большевика Артёма, хотя перед этим её долго-долго называли Галицкой, как, впрочем, и саму площадь.

По этой торговой улице ещё до революции ходил трамвай, а на самой площади располагался самый домашний рынок Киева. Испокон веков там продавали сено для лошадей, которым и застелили по всей длине и ширине мостовую из булыжника у здания, что расположено совсем неподалёку, на спуске нынешней улицы Олеся Гончара, охраняемого рыжим львом, дабы не тревожить умирающего на втором этаже частной клиники от смертельной раны премьер-министра России Столыпина.

Называть улицы в этой окрестности бессмысленно, поскольку их названия менялись беспрестанно. Мало-Житомирская, Чкалова, Гончара, Большая и Малая Подвальная, Полупанова, Ворошилова, Ярославов Вал. И лишь непостижимым образом Стрелецкая улица, где родился и вырос Александр, да ещё пересекающаяся с ней Рейтарская, хранили верность когда-то квартировавшим там полкам стрельцов и рейтар.