— Мадам, умоляю вас, это совершенно ни к чему, — доктор присел рядом с Анной на кровать и, точно маленькую, погладил по голове. — Вы ни в коем случае не должны терять самообладания. От ровности вашего самочувствия зависит эффективность лечения. Если вы станете надрывать себя бессмысленными переживаниями, вам опять станет хуже, а это ни к чему хорошему не приведет.
— Мне страшно, — призналась Анна. — Я не понимаю, что происходит. Если вы спасли меня, то почему не позволяете вернуться домой и держите в неведении относительно вашего курса? Если я не пленница, то почему не могу выйти на палубу и вдохнуть свежего воздуха и погреться на солнце? Эти стены давят на меня, а безвестность угнетает. Я почти перестала спать, мне кажется, что за мной следят. И мне повсюду мерещатся мрачные молчаливые, фигуры — эти ваши странные матросы.
— Почему же вы раньше не сказали, что плохо спите? — нахмурился доктор. — А как аппетит? Вам нравится пища, которую вам дают? Довольно ли порции?
— Довольна ли я?! — воскликнула Анна. — Как может быть доволен человек, если его лишают права знать правду о своем положении и своей дальнейшей судьбе?
— А разве кто-нибудь из нас может знать свое будущее? — грустно улыбнулся доктор. — Любое знание отягощает существование человека. Пользуйтесь той передышкой, что даровал вам случай. Вы живы, у вас есть крыша над головой, вы не голодны и не испытываете никаких соблазнов. У вас есть время подуматьо себе, о своей душе…
— Я долгое время только и делала, что думала о себе, — не очень любезно прервала его Анна. — Я остановилась и теперь желаю одного — как можно скорее вернуться к своим детям.
— Материнская одержимость? — недобрые огоньки мелькнули в глазах доктора, и Анна вдруг испугалась: внешне добродушный высокий, лысоватый толстяк с широкой улыбкой у нее на глазах превратился в затаившегося большого и опасного зверя. — Иногда она может стать манией, но ничего, не переживайте, мы вас полечим…
— Я не хочу, чтобы меня лечили от любви к детям! — вскричала Анна, но Буассьер уже ушел, еще раз взглянув на Анну перед уходом, и как-то странно и немигающе посмотрел в ее сторону.
Лишь на вторую ночь Анна догадалась, что с того дня ей стали подмешивать снотворное в пищу, принесенную на ужин. Поначалу, впервые за те несколько дней, что она уже провела на корабле, заснув быстро и спокойно — как будто разом провалилась в тихий и счастливый сон, Анна даже обрадовалась. Утром она чувствовала себя легко и свободно, но, когда назавтра история повторилась, Анна заволновалась, и тревога овладела ею.
Все, что она читала о докторе, позволяло ей видеть в нем человека, пострадавшего безвинно, а значит — жертву. И все те слова, сказанные им в тот день, когда Анна была спасена, — они же не приснились ей? Так чем же вызван его поступок — искренним желанием помочь уставшей от бессонницы пациентке или стремлением подавить ее сознание, отказаться от мыслей о возвращении? Неужели тот благородный доктор, о котором Анна была наслышана прежде, превратился в жестокого и бездушного исполнителя воли его коварного хозяина, «мессира»? И каков будет их следующий шаг? Анна не могла поверить, что эти люди решатся выполнить то, о чем говорили. Отдать ее какому-то Джафару — ради того, чтобы сохранить тайну своего существования? Эти люди не были похожи на разбойников, но кто же они на самом деле? Почему их корабль движется в основном при неверном свете луны? От кого и почему они скрываются под покровом ночи? Анна знала лишь приблизительно, сколько дней провела на корабле, — лишенная дневного света и свободы перемещения, она научилась определять время суток по разнице в блюдах, которые, подавались ей. А теперь — и по принятому вместе с пищей лекарству. Проснувшись после насильственно данного ей сна, Анна понимала, что прошел еще один день ее неожиданного заключения. И от сознания того, что она бессильна что-либо изменить в своем нынешнем положении, Анна была близка к отчаянию.
Но, как это уже часто бывало с нею, тупиковые, казалось бы, ситуации лишь ненадолго смущали Анну своей видимой безысходностью. И уже вскоре она начала задумываться о бегстве. И первое, что Анна сделала — незаметно для своих таинственных «благодетелей» отказалась от вечернего приема пищи. Она почему-то вдруг решила однажды, что, если за нею и наблюдают, то только из-за полированной поверхности металлической пластины, выполнявшей роль зеркала.
Анна даже поразилась, насколько верным и точным был расчет ее хозяев: зеркало не могло никого смутить, и к тому же его присутствие в каюте словно расширяло ее — глядя на свое отражение в овале на противоположной части стены, Анна чувствовала себя не так одиноко. Между тем, зеркало давало полный обзор всего пространства ее нынешнего жилища, а, так как свет в ее каюте никогда не гас, ее жизнь и она сама были видны тем, кто наблюдал за ней, как на ладони.
Однажды Анна решила проверить свои подозрения и, сохранив обеденный хлеб, демонстративно спрятала его под матрас. Назавтра она проделала это еще раз — честно говоря, Анна и сама не знала, для чего ей могут понадобиться два сухаря, но, возможно, наблюдавшие сочли это подготовкой к побегу. И ночью, когда Анна усердно притворялась, что спит, в ее каюту вошел один из членов экипажа и осторожно достал из-под матраса заготовленную ею приманку. Ловушка захлопнулась — Анна положила сухари в то место, которое было заметно лишь под определенным углом и только оттуда — из-за зеркала. И теперь она точно знала, что за ней следят.
Раскрыв тайну, Анна стала решать, как незаметно для своих тюремщиков избежать пропитанной снотворным пищи. Устроить скандал и бросить принесенный ей поднос на пол или просто отказаться от еды можно было разве что однажды. Потом эти господа все равно придумали бы, как заставить ее принять снотворное: оно могло оказаться уже и в питьевой воде, подаваемой на завтрак и к обеду. И тогда Анна придумала есть на ходу: она брала в руки тарелку с пищей и принималась расхаживать по каюте, периодически оказываясь в углах слева и справа от зеркала, откуда невозможно было рассмотреть все ее действия и, пока она оставалась вне зоны «зеркальной» видимости, Анна ложкой собирала традиционную вечернюю чечевицу в дамский платочек и прятала его в карман платья, чтобы потом «постирать» прямо перед носом своих соглядатаев.
Но самой трудной оказалась для Анны не эта нехитрая женская уловка. Не принуждаемая более ко сну снотворным, она испытывала невероятные мучения, стараясь не выдать себя, когда наступало время сна. Ей приходилось огромным усилием воли удерживаться от желания повернуться с бока на бок, полежать с открытыми глазами, обдумывая дальнейшие планы. Анне потребовалось все ее мужество, чтобы успешно притворяться крепко спящей. И однажды она была вознаграждена за свое терпение — как-то ночью в ее каюте опять раздались знакомые голоса.
