– возблагодарить Бога за то, что Серени не была прокурором Нюрнберга. Он сразу понял, что моральные последствия парадокса отрицания применимы как к ощущению, так и к знанию. Некоторые вещи он никогда не знал и даже не чувствовал: в иерархической организации, одержимой секретностью, люди высшего уровня защищены от реальности. За
пассивное незнание никого нельзя упрекнуть – можно только назвать «неискренним».
Активное незнание (не пытаться узнать),
пассивное бездействие (безразличие) и
активное бездействие (молчание): извините, виноват, можно назвать «ханжеским».
Отрицание ответственности
Наиболее доступными и популярными версиями, излагаемыми обычными правонарушителями являются различные отрицания ответственности (или свободы действий, умысла, автономии и выбора). Они варьируются от категорических отговорок и полной недееспособности («Я не знал, что делаю», «Я, должно быть, потерял сознание») до более умеренной лексики социального детерминизма (плохие дома, плохие друзья, плохие соседи, невезение). Эти оправдания совсем не похожи на вдохновленные идеологией обоснования, которые по определению должны брать на себя полную моральную ответственность.
Идеологическая сфера содержит еще более богатый набор отрицаний ответственности. Бауман отмечает, что уклонение от ответственности не является удобным предлогом постфактум, а представляет собой «безотносительную, неперсонализированную ответственность», которая является условием участия обычных людей в злодеяниях: «Свободно плавающая ответственность на практике означает, что моральная власть как таковая была лишена дееспособности без того, чтобы ей открыто бросали вызов или отрицали»[196]. Самым известным из этого репертуара является подчинение власти, но я также рассмотрю три других объяснения: соответствие, необходимость и расщепление.
Подчинение
Самый легкий и понятный способ уйти от личной ответственности – апеллировать к авторитету и послушанию. Вы отрицаете свободу воли, намерение, предрасположенность и выбор: «Я просто выполнял приказы … У меня не было выбора … Я не мог отказаться … Я ничего не имел против этих людей, но нам сказали, что мы должны их убить». Такие признания исходят от подчиненных, которые реализуют, а не формируют и проводят политику, получают, а не отдают приказы. Культовым образом такого подчинения является Эйхман (который, конечно же, проводил политику и отдавал много приказов): винтик в машине, подчиняющийся только тем приказам, которые касались его; выполнение обязанностей добропорядочного гражданина в соответствии с новыми «законами страны»
Точно так же, как «добропорядочные немцы» являются символами незнания, так и добровольцы из лаборатории Милгрэма стали символами послушания. Сцена эксперимента незабываема: люди, сидящие перед фальшивыми счетчиками, получают приказ от фальшивого «инструктора» подавать фальшивые удары током фальшивым жертвам, симулирующим сердечные приступы. Это мощное напоминание о неназидательных способах, которыми большинство людей подчиняются власти[197]. Концепция «преступления подчинения» была уточнена и применена к делу о резне в Май Лай в 1968 году, совершенной американскими солдатами во Вьетнаме[198]. Преступления повиновения – это аморальные или преступные действия, совершаемые в иерархических организациях (армии, полиции, силах безопасности, партизанских ячейках) и связанные с приказами вышестоящего в цепочке командования. Общее понятие послушания или подчинения применяется по-разному. Чем ниже вы находитесь в иерархии, тем проще отказаться от личной ответственности. Вы самый пассивный реципиент из всех возможных, в конце длинной командной цепочки, неспособный проявить какую-либо инициативу. Но чем выше вы находитесь в структуре власти (если не считать инициирования приказов), тем дальше вы от конечных результатов. Вы подвержены более слабому социальному контролю и ограничениям, потому что вы не совершаете и даже не видите злодеяния. Это позволяет снять с себя ответственность, особенно эффективно в высокотехнологичных или многоступенчатых операциях по уничтожению – все, что вы делаете, это передаете резервный кодовый номер подчиненному на следующем уровне.
Келман и Гамильтон определили три условия преступления подчинения со стороны низшего звена. Во-первых, это санкционирование насилия по приказу законной власти. Вы не обязаны отрицать моральные ценности, а только их применение в данной конкретной ситуации: здесь вам позволено причинять вред этим другим (разумеется, лучшее объяснение, чем «раздвоенное эго»). Общего идеологического обоснования нет. Действительно, ваша собственная мораль не имеет значения; высшая власть принимает моральные решения. «Призыв к более высокой лояльности» относится к самому кодексу послушания. Второе – дегуманизация – враги или жертвы помещаются за пределы вашей моральной вселенной. У вас нет нормальных человеческих обязательств перед ними. В-третьих, это рутинизация: как только вы преодолеваете первоначальные моральные ограничения – солдат убивает своего первого мирного жителя, палач сначала применяет электрошок, – тогда каждый последующий шаг становится легче. Обоснование для прекращения действия найти труднее, потому что это поставит под сомнение предыдущие шаги. Каждый шаг становится механическим действием, внимание уделяется исключительно средствам. По леденящим душу словам подсудимого лейтенанта Келли, каждое убийство в Май Лай не было «большой проблемой».
Эти условия обычно уже существуют в организации или политической культуре преступника. Если нет, то им нужно научить. Обучение греческих палачей во время правления хунты 1967–1974 годов началось с снижения их чувствительности к собственной боли, страданиям и унижениям. Стажеров заставляли смотреть фильмы, которые становились все более ужасными. Они научились отрицать общую картину, заставляя концентрироваться на мелких деталях, таких как рисунок на рукояти ножа. «Постоянное повторение этого снижает чувствительность солдата, так что он может отделить свои чувства от акта убийства и причинения боли»[199]. Новобранцы чувствуют все меньше, в то время как их «объект» лишается какой-либо идентичности, кроме образа террориста или врага. Обучение поощряет «ориентацию на задачу»: сознание сужено и сосредоточено на единственной навязчивой задаче получения информации. То, что делается с кем-то, просто становится «то, что происходит». Этих новобранцев-греков нужно было перевоспитать, чтобы убедить их в том, что люди, которые раньше казались такими же, как они, на самом деле были скрытыми подрывными элементами.
Большинство злодеяний совершаются внутри таких организаций, как армия. Они немыслимыми без некоторой степени послушания. Но подчинение авторитету само по себе является идеологической ценностью, точно так же, как риторика даже самых преданных преступников может прославлять немногим больше, чем послушание, невежество, недобросовестность, притворство и самообман. Эти состояния ума сочетаются или переходят друг в друга. Самое опасное – недобросовестность. В моральной пустоте государственного террора то, что они действуют против своей воли, преступники могут принять как собственное добровольное убеждение. Во время четырехлетних массовых убийств в замке Хартман в Австрии (K4–«смерть из милосердия» для неизлечимо больных, затем газовые камеры для детей, больных и ослабленных заключенных из Маутхаузена и других близлежащих лагерей) административные работники усердно выполняли свою работу и исполняли получаемые приказы, все время успокаивая себя «убеждением, что их сотрудничество было вынужденным вопреки их личной воле»[200]. В моральном вакууме было ощущение беспомощности: утешение, что ничего другого не может быть, что нет
