Читаем без скачивания У самого синего моря. Итальянский дневник - Наталья Осис

Последнее я услышала от англичанина и сначала даже проверять боялась, а ну как, думаю, врет легенда… ан нет, все так и было: в 1190 году Англия официально испросила у дожа Генуэзской республики для своих судов право ходить под генуэзским флагом – уж больно в Средиземном и Черном морях корсары шалили. А вот генуэзцев корсары не трогали – ушлые генуэзцы сумели и с пиратами договориться. По легенде, рассказанной мне англичанином, генуэзцев английский король, конечно, не о флаге просил, а просил свести как-то с пиратами, помочь договориться. Но генуэзцы решили, что им свои контакты сдавать невыгодно, и предложили англичанам ходить под своим флагом «за определенный годовой взнос». Другими словами, зачем платить пиратам, ходите под нашим флагом, платите нам за «крышу», то есть за флаг. Английский король поскрипел, конечно, зубами, но согласился. Заодно и Англия обрела свой флаг. Генуэзский.

И в Крыму генуэзцы так прочно обосновались когда-то именно благодаря своему умению договариваться. Пока их вечные соперники венецианцы махали саблями и мечами, генуэзцы договорились с татарами о долгосрочной аренде побережья. Татары вообще-то не очень понимали, зачем нужно море – вода в нем соленая, кони такую воду пить не могут… но если уж кому охота оплатить на пару сотен лет вперед аренду ключевых точек Черноморского побережья – пусть платят, что мы, дураки, что ли, отказываться… Так что умение вовремя вложить капитал в прибыльное дело никак не противоречит идее сбережения и приумножения денег.

В разных мелочах это проявляется и сегодня – я, например, обожаю генуэзскую традицию к аперитивам в барах бесплатно выставлять закуски. В больших количествах причем. С точки зрения коммерции это очень выгодно. Вот в других регионах Италии выпьют люди по стаканчику, кинут в рот пригоршню сиротливых орешков и побегут ужинать. А у Генуе, да под закусочку, да с фокаччей, да с маслинами, да с бутербродиками, да с соусами, да с овощами и фруктами – как сядут за аперитивы в семь вечера, еще по одной, да еще по одной – так до одиннадцати и не встают. Вот и угадайте, какой бар больше заработает – тот, что выставил клиентам миниатюрную чашечку с арахисом, или тот, который невостребованную утром фокаччу красиво нарезал и подал вечерним клиентам? Тем более что и бежать генуэзцам некуда, да и неохота. Денег они своих еще пятьсот лет назад заработали, за покупками им тоже не надо – их свитерки или маечки, купленные двадцать лет назад, до сих пор имеют достойный вид. Так почему бы и не посидеть в свое удовольствие с друзьями, не выпить вина теплым вечером с друзьями? А если сегодня они заплатят за друзей, значит, завтра друзья заплатят за них.

Инвестиции моего мужа тоже оказались вполне долговременными (он обычно говорит, что еще и удачными, но тут уж не мне судить). Живу я себе среди необщительных скупердяев уже который год и даже не представляю, как это я раньше без них жила. Даже экономить научилась. По-генуэзски. Базилик – тот даже на дачу привезла. Теперь у меня заодно и мама будет учиться толочь в ступке дополнительные ингредиенты и поглядывать, насколько миллиметров подрастут листочки.

Развесистая клюква

Об экспорте национальной культуры

Почему-то получилось так, что все время я писала о практической стороне жизни в Италии, как бы о материальной культуре, хотя самым значительным моим открытием была культура нематериальная – и в первую очередь музыкальная. Я как-то раньше себе представляла итальянскую современную музыку как один гигантский, размазанный по всему Апеннинскому полуострову фестиваль Сан-Ремо, и то, что доносилось до меня по радио, неизменно это представление подтверждало. Видимо, мало кто силен в экспорте своей музыки – кроме англосаксов, разумеется. И то сказать, даже если мы вдруг учредим еще один национальный проект по экспорту какого-нибудь национального музыкального достояния, чего мы сможем добиться? А ничего, потому что все песни, в которых есть хоть какой-нибудь смысл, нуждаются в переводе. Марина Влади уже сколько лет работает с наследием своего гениального мужа – и очень, кстати, хорошо работает. В Италии вышел диск под названием Il Volo di Volodya («Полет Володи») – просто замечательный альбом. Для его создания она пригласила лучших музыкантов и исполнителей, некоторые включили потом песни Высоцкого в свои альбомы и концерты. И переводы, что немаловажно, были сделаны прекрасно, и вообще все получилось отлично. Ну и что? Много ли итальянцев теперь знают Высоцкого? Нет, конечно. И очень жаль.

С оперой – ровно наоборот. Я бы сейчас многое отдала, чтобы понимать текст великих итальянских опер в той мере, в какой они излагаются в либретто. Но теперь все эти глупые, фальшивые, помпезные тексты просто ввинчиваются в мои мозги, совершенно отравляя удовольствие от музыки Беллини, Россини и Верди. Н-да, во многая знания многая печали.

Зато в моей жизни появились песни Васко Росси, Джорджо Габера, Паоло Конте, Ивано Фоссати и конечно же и особенно – Фабрицио Де Андре. Писать о них бессмысленно, их надо слушать и понимать, и с того момента, как я начала понимать, вы не поверите, мне даже как-то страшно стало, что могла бы и всю жизнь прожить и думать, что итальянская музыка – это бесконечная череда разных Тото Кутуньо.

С литературой еще драматичнее. Я ведь серьезно рисковала никогда не познакомиться с книгами Итало Кальвино. В Италии это абсолютный must, что я выяснила очень быстро, и тут же обнаружила, что Кальвино переведен и издан в России, но тем не менее я на него никогда раньше не попадала. Итальянисты, конечно, мне попеняли за дикость, но как-то так снисходительно, с оттенком понимания. Тогда, чтобы окончательно уяснить, насколько важное место занимает Кальвино в итальянской литературе, я бросилась спрашивать об этом итальянцев. И немедленно убедилась, что очень важное. Но насколько, насколько? «Вот, например, Умберто Эко и Итало Кальвино – величины сопоставимые?» – наконец-то додумалась я до точки отсчета. Постановка вопроса была явно некорректной, тем более что мучила я своими вопросами не филологов, а рядовых читателей. Про то, что филологи думают, можно и в учебнике по литературе прочитать, а мне было интересно, какую градацию выстраивает для себя обычная читающая публика. Общий смысл их ответов можно было свести к одному: «Ну, когда Умберто Эко не станет (дай Бог, ему, конечно, долгой жизни), то, может, и действительно он станет сравним с Кальвино».

Чтобы убедительно проиллюстрировать мою мысль, нужны какие-нибудь статистические данные. У меня их нет, и я понимаю, что ссылки на знакомых и друзей несерьезны, но тем не менее у меня есть четкое ощущение, что культурные вехи при переносе с одной почвы на другую перестают быть вехами и не могут более служить четкими ориентирами на зыбком поле культуры и искусства.

Вполне понятно, что и свое погружение в итальянское кино я начала, ступая на твердую и хорошо знакомую мне почву знаменитого итальянского неореализма – можно ли было устоять против искушения пересмотреть фильмы-легенды в оригинале? Как и следовало ожидать, я обнаружила целый кладезь информации для лингвиста-неофита. Ни в коем случае я не могу пожаловаться на переводы, нет-нет. Но в оригинальном звучании эти фильмы дают такой богатый спектр диалектальных оттенков и полутонов, что я очень надолго закопалась в фильмы Феллини, Висконти и Пазолини. Дальше пошли всенародно любимые итальянские фильмы, которые здесь называют «классикой» (хотя правильнее было бы сказать «культовые», или cult), от которых я получила огромное удовольствие. «Новый кинотеатр Парадизо» Джузеппе Торнаторе, «Ночь святого Лоренцо» братьев Тавиани, «Marrakech express» Габриэля Сальватореса и много, много других – более чем достойных, которые помимо чистой радости принесли мне и легкое сожаление о том, что наша «классика» – подчас даже смешные в своей наивности, но все-таки очень важные для нас советские фильмы, так и останутся совершенно неизвестными для западной публики. Главный русский режиссер, которого все знают, – это, конечно, самый русский из всех русских Никита Михалков – отчасти потому, что в его фильме «Очи черные» снимался Марчелло Мастроянни. Но как бы мне хотелось, чтобы помимо михалковской версии загадочной русской души за пределы России просачивались и другие версии. Да в конце концов и бог с ней, с душой, но вот что интересно: почему в процессе международного обмена между высоким искусством и развесистой клюквой всегда зияет такая гигантская дыра? Наверняка и даже совершенно точно в России люди, занимающиеся кино, знают Сальватореса и Торнаторе, так же как и здесь знают… ну, допустим, Серебренникова и Звягинцева.

На другом полюсе будет какой-нибудь удивительный «Волкодав» и… или итальянская кинематографическая клюква не доходит до русского кинопроката? Ну, может, оно и к лучшему. Я имела в виду дешевый интертеймент. Так или иначе, но он тоже прокатывается широкой волной по городам и странам. А нечто среднее – не по качеству, а по жанру – то есть все, что стоит между высокоинтеллектуальным фестивальным кино и блокбастерами, оказывается вне оборота? Впрочем, что я спрашиваю, я же все знаю про формат и неформат. Но сколько было радости у моих студентов, когда они нашли на ютьюбе нарезанный на мелкие кусочки и снабженный английскими субтитрами фильм «Москва слезам не верит»! Прыгали вокруг меня, как дети, и требовали еще. Всю ночь, говорят, смеялись и плакали и снова будем смотреть.