Читаем без скачивания Снежный король - Лариса Соболева

– Неправда!

– Правда, – перекричала ее Кира Викторовна. – Так вот запомни, не прекратишь всю эту грязь, я тебя задавлю вот этими руками. Я не позволю его и себя поставить в глупое положение...

– Вы уже себя поставили. Тем, что пришли ко мне.

Кира Викторовна отключилась на мгновение. Только по двум пятерням на щеках Татьяны догадалась, что надавала ей пощечин. Подавив жгучее желание избить ее до полусмерти, выскочила на улицу, как шальная понеслась, не разбирая дороги, бормоча ругательства в адрес девчонки. Собралась просить, а не смогла. Да еще не помнит, как била ее. Что с ней происходит? Отсутствует контроль. Это плохо.

– Кира Викторовна! Тетя Кира! Садитесь, подвезу.

Германа только не хватало. Но поскольку ноги подкашивались, она приняла приглашение. Упав на сиденье, Кира Викторовна прикрыла веки, а виски резало: беременная... не помню пощечин, это опасно... бросит меня... убить гадину...

– Прости, Герман, я не слушала тебя. Тахикардия, мне нехорошо...

– Я говорил, что рад встрече. Прошу вас, передайте Петру Ильичу, что не стоит показывать характер, деловые люди должны договариваться...

– Почему не позвонишь ему?

– У нас размолвка.

– У нас тоже, – невольно вырвалось у нее.

– Знаю, он говорил. Думаю, это несерьезно.

– Петр говорил о наших отношениях тебе?

– Ну, да. Забросил дела – непорядок. У него, понимаете ли, выбор...

– Так и сказал: выбор?

– Да, именно так. А у меня дело моего отца, которое я хочу завершить. Кстати, не помните, в каких туфлях Петр Ильич был на свадьбе? У меня есть прикольная фотография, на ней только ноги, но не знаю чьи. Хочу отдать владельцу туфель.

– Не помню, – ответила машинально.

Кира Викторовна была разбита. Петя докатился: Герману говорил. За что он ее так? А Герман в это же время злорадно думал, что тетя Кира попьет кровь у мужа, заодно отвлечет его от завода, который друг семьи пытается заграбастать. Интрига!

Он явился около полуночи, но не в кабинет ворвался, а в гостиную, где Кира делала вид, будто смотрит телевизор. Загородив телом экран, бросил жене:

– Как ты посмела! Это низко!

– Сядь, – сказала она спокойно. – Давно пора поговорить.

– Что ж, в самом деле, пора. (И не сел.) Но не разговаривать. Все, Кира. Я жалел тебя, не хотел травмировать...

– Травмировать?! – Она поднялась, чтобы муж не нависал над ней, чтобы смотреть в его бесстыжие глаза. Заговорила медленно, гася ярость: – Значит, ты не травмировал меня, когда спутался с девчонкой и выставил меня и себя на посмешище? Ты не травмировал, когда обрюхатил ее? Купил квартиру и нагло посещаешь любовницу. Ты запачкал грязью нашу жизнь!

– Серьезные обвинения. А ты не задумывалась, почему я это сделал? Причину не искала? А она в тебе, Кира. С тобой безрадостно. Я так больше не могу, не хочу. Да, я изменяю тебе.

– Я это сама видела! – Боль вырвалась наружу криком. – Видела в мае. Ты и Феликс устроили на базе притон!

– Тайком шпионила? И не пыталась даже сказать мне? Ты хуже, чем я думал. А как же твоя принципиальность? Ты же насквозь лживая... Тише, не перебивай, настал мой черед читать мораль. Это ты превратила наш дом в школу, заметь: ненавистную школу. Из меня пыталась слепить старшеклассника, которому кое-что позволено, а детям уготовила роли учеников начальных классов, причем пожизненно. Ты мысли не допускала, что у нас может быть свое мнение, вкусы, пристрастия. Нет, нам было позволено только то, что ты считала правильным и полезным. Мы растеряли друзей. Знаешь, когда приходишь в гости, чертовски хочется расслабиться, а не выслушивать замечания. Ты поставила себя на постамент, на котором высекла: ум, честь и совесть, не имея при этом ни того, ни другого, ни третьего. А знаешь, какая у тебя кличка? Гестаповка. Не фашистка, а гестаповка! Имея ничтожную власть, ты ломаешь судьбы, калечишь людей. Да тебя близко нельзя подпускать к детям, у тебя мания величия. И я не хочу встречать с тобой старость.

Она не сразу поняла, что осталась одна. Вот, значит, как выглядит одиночество: она и телевизор. Еще дом, похожий на музей. А за стенами люди...

Петр Ильич собирал в кабинете вещи. Она сделала невозможное, не роняя при этом достоинства:

– Петя... я прошу тебя... не делай необдуманного шага. Это пройдет. Скоро придет старость, это время близко. Татьяна начнет изменять тебе и будет больно. Не уходи. Пусть все останется как есть, тебе нужно время. Я согласна, потому что никто из нас не выиграет, никто...

– Это говоришь ты? – поразился он. – И ты готова простить?

– Да. У нас с тобой дети. Что мы им скажем, какой пример подаем?

– Пример... – горько усмехнулся он. – Опять школа.

– Не уходи... (Брызнули слезы.) Пожалуйста, подумай еще немного... уйти всегда успеешь. Просто подумай, что тебя ждет...

Выбежав во двор, она спряталась за глухой стеной дома и захлебывалась рыданиями:

– Нет, Петя, такое не прощается. Не простила... не прощу... никогда...

Он же дрогнул и остался. Снова остался. Смалодушничал, корил себя, потому что все равно уйдет. «Ничего, Кира свыкнется, – обманывался он, – ей будет легче пережить разрыв. Это лишь вопрос времени».

19

– Не уезжай, – канючила Света, сидя на коленях Марата.

– Я должен работать, зарабатывать.

– Но мне же папа оставил чего-то там...

– Светильда, это глупо. Деньги имеют свойство быстро кончаться, если их не пополнять. Я обещал Герману еще вчера вернуться, а торчу у тебя. Пора мне.

– Ты уедешь, а он опять будет за мной ходить, – капризно выпятила нижнюю губу Света. Папа всегда пасовал в таких случаях и шел на уступки.

– Кто это за тобой ходит? – заглянул ей в лицо Марат.

– Да так... Поклонник, вот кто! – и высунула язык.

– Так... Придется задержаться, Герман шкуру сдерет с меня. Ну-ка, выкладывай, что за поклонник? Я сначала ему шею сверну, потом поеду.

– Ага, испугался! – Света вскочила на ноги, захлопала в ладоши. – Ладно, я пошутила.

– Ты не шутила. Рассказывай начистоту, – рассердился Марат.

– Ты ревнивый? А я не знала.

– Ревнивый, да. Не усну, пока не увижу приставалу. Кто он?

– Я, правда, пошутила.

– Светлана! Ты врешь.

– Ой, ну это бомж какой-то ходит и смотрит на меня.

– Бомж? Это правда? Я слышал, они не опасны, а там кто его знает... Значит, так. Вечерами сиди дома. Из университета возвращайся на такси и проси водителя проводить тебя до двери. А я попрошу Германа прислать пару быков охранять тебя.

– Меня на смех поднимут, когда я буду ходить с быками, – возразила Света. – Да и какая от них польза, если папу не уберегли? К тому же бомжа я давно не видела, так что все нормально. Я ведь просто так сказала, ну, позлить тебя хотела.

– А давай подумаем о твоем переводе на заочное обучение? Все, я поехал. Хочу Германа застать бодрствующим. Не провожай, ты остаешься дома, уже темнеет.

Прощальный поцелуй. Света подумала, что любит Марата, но почему-то тогда, когда видит его. Стоит мужу исчезнуть, она почти сразу забывает о нем, а если думает, то как о чужом, постороннем человеке. Почему так? – озадачилась она.

– Ну, смотри, парень, – сказал Герман юному милицейскому созданию, приглашенному в дом для выяснения – что именно он помогал Белле поднять. – Смотри внимательно и припоминай, какие вещи выпали из сумочки.

– В основном баллончики выкатились, – сказал тот и дальше указывал на экран. – Туалетная вода. Я такую же хотел подруге купить, но дорого.

– Не отвлекайся. Все баллончики одинаковые, чуть больше или меньше, а я хочу знать точно. Может, ты обратил внимание на надписи?

– Вон пудреница... У нее в сумке парфюмерный магазин.

– Ты даешь, паря. Пудреницу и я отличить могу. Проехали. Давай сначала.

Герман начал останавливать кадры, указывая авторучкой и задавая один вопрос: что это?

– Дезодорант. Спрей... для чего – не знаю.

– А ты ей что передаешь?

– Газовый баллончик. Думаю, поэтому она и перепугалась, ведь я поднял его, а у нее, скорей всего, нет разрешения на ношение газового баллончика.

– Чего? – удивился Герман. – На газовый баллончик нужно разрешение? Сроду такого не слышал.

– На слезоточивый газ разрешение не нужно, – важно пояснил юноша. – А если нервно-паралитический газ, на него надо. Кстати, такие баллончики уже не выпускают, я и подумал, что у нее там запрещенный газ. Теперь я отдаю... фигню для волос.

– Лак? – огорчился Герман. Рушились надежды выяснить, что хотела скрыть Белла. Ведь если не в предметах, выпавших из сумки, дело, то в чем?

– Какой-то фиксатор, но не лак. Мать моя такой покупает.

– И хрен с ним. А третий предмет?

– Не знаю. Трубка.

– Надписи на ней были?

– Нет. Просто трубка.

– Как думаешь, для чего трубка? Она легкая?

– На вес ощутимая, а для каких целей... Может, тоже для самообороны?

– У нее газовый баллончик, – задумчиво возразил Герман. – А что в этой штуке было примечательного?

– Да ничего. Форма цилиндрическая...