Читаем без скачивания Липовый чай - Алла Федоровна Бархоленко

— Он считает, что я другая. Что я лучше.

Ийка задумалась на мгновение и тут же приказала:

— А ну, встань!

— Зачем?

— Встань, говорю! Повернись… Ага. Так-то вроде бы ничего, и фигура тоже… Но не восемнадцать же лет! Нет, с тобой с ума сойти…

— Это ерунда — восемнадцать! В восемнадцать дикари и эгоисты, понимают не больше гусыни. Впрочем, с них редко и спрашивают. Но мне-то не восемнадцать, с меня спросят!

— Ты хотела бы любить его?

— Ах, боже мой, да не в любви тут дело! А все в том же: кто я, что я, что смогла? Стала такой, что меня можно любить? Или все это впустую — все эти сорок лет? Что в бездумные семнадцать я была сильнее, чем сейчас? Что я становилась хуже, а не лучше?

— Да почему хуже? Нет, с ума сойти…

— Не мешай мне думать… Вот он смотрит на меня: она прелесть. Но я-то знаю, какая я прелесть! И я смотрю на него: он лучше других, он замечательный… Но он-то, наверно, тоже знает о себе, какой он замечательный! Теперь я знаю, почему любят в молодости… Потому что ничего не знают.

— Нет, я больше не могу! Если Джоконду разложить на составные части, будет куча хлама! Ты стала занудой! Не будем подсчитывать, сколько раз я влюблялась, но я третий раз замужем, и небольшой опыт у меня есть. Какой идиот придумал, что любовь должна длиться вечно? Надо успеть в жизни и кое-что кроме любви! Прекрасно, когда она приходит, еще прекраснее, когда она кончается!

— На твоем корабле развевается пиратский флаг, Ийка.

— Ничуть! А если и так… Кесарю — кесарево, богу — богово! Коктейль из любви, ликбеза и философии — это же отравиться можно!

— Почему ликбеза? — рассмеялась Лика.

— Не придирайся! И вообще у меня пересохло горло, я хочу пить!

Ийка убежала на кухню.

Лика сидела в одиночестве и прислушивалась к остро-приятному, завораживающему возбуждению, которое волнами нарастало в ней во время разговора. Она недовольно хмурилась, сдвигала брови, Потом, наконец, направилась к телефону и набрала номер Садчикова. Там сняли трубку и молча ждали. Лика слушала это молчание, оно было пустым, и в эту пустоту быстро утекало волнение, она успокаивалась и была довольна, что телефон молчит, и, успокоившись совсем, с холодной усмешкой стала опускать трубку. Нажатие рычага оборвало в трубке какое-то торопливое слово. На мгновение Лика ощутила сожаление, что своей волей сломала это слово, что часть его рассыпалась в этой комнате, а часть осталась где-то еще, что сказанное одним человеком не услышано другим, потом ее охватила усталость, и она легла на диван.

Опять коварно и затаенно, как злые демоны, крались звуки и шорохи, опять нагнеталась тупая боль в затылке. Лика выдерживала характер, терпела. И только когда за оконной шторой стало быстро светлеть, нашарила в сумочке таблетки.

Ей приснилось, что она снова едет в тряском автобусе в Малушино, сидит на отдельном сиденье у кабины шофера, в автобусе непривычно тихо, будто он пустой, но он не пустой, она точно знает, что все сиденья заняты, но не хочет смотреть, кто едет вместе с ней, чтобы не утерять этой редкой тишины, а шофер все увеличивает скорость, автобус уже мчится прямо через лес, и она узнает место, узнает впереди старую слоистую скалу, которая обрывается в озеро, она говорит шоферу, чтобы он свернул, потому что вперед нельзя, там утонул жадный мужик Гавря, нельзя тонуть на этом же месте, потому что оно занято, и тут она оглядывается на сиденья и видит, что в автобусе сидят Ийки, на каждом сиденье две Ийки, и волосы у них медленно плещутся за их головами, будто шевелятся водоросли, и Лика понимает, что они уже утонули, поэтому так и тихо в автобусе, и чувствует, что совершила преступление, наслаждаясь тишиной, которая смерть, и кидается к шоферу, чтобы остановить автобус и убежать, но шофер поворачивается к ней, и это не шофер, а Садчиков. И Садчиков говорит, что убежать от этого нельзя, оставляет руль и садится рядом с ней, спрашивая, отвели ли участок для дач, а неуправляемый автобус въезжает на скалу, Лика кидается на руль, чтобы повернуть его, но тело как вата, сила за пределом ее воли, и последнее мгновение растягивается в длинный, беззвучный ужас…

Ийка ее тормошит, но Лика долго не может выбраться из глубины сновидения. Тело налито белой слабостью, распятое сознание жалко пульсирует в глубине.

— Ты хотела на утренний автобус… — говорит Ийка.

Лика слышит про автобус и с ужасом смотрит на Ийку. Распущенные Ийкины волосы спокойно лежат на плечах.

— Ты?..

— Опоздаешь на автобус, — говорит Ийка и зевает.

— Я сейчас… — отозвалась Лика.

Заспанная Ийка чмокнула ее в висок и сказала:

— Я тебя люблю.

— Я тоже, — сказала Лика.

— Потому что ты дура, — сказала Ийка.

— И я поэтому, — сказала Лика.

Ийка хохотнула и спросила, не сделать ли яичницу.

— Нет, — сказала Лика, — мне трястись сто километров.

Ийка заболтала ногой в золотой босоножке.

— Время строить дома и время разрушать дома, — сказала Ийка. — Значит, для тебя пришло время разрушить.

— Я собираюсь строить, — возразила Лика.

Мудрая Ийка покачала головой:

— Ты разрушаешь…

Лика пришла на автостанцию, когда на автобус началась посадка. В кассе билетов не было, она направилась к автобусу, дождалась, пока контролер разберется с пассажирами. Когда все уселись и успокоились, она попросила:

— Мне очень нужно уехать самым ранним рейсом…

— Билет! — коротко сказала контролер.

— У меня нет билета, но, может быть…

— Приобретите в кассе!

— В кассе тоже нет, — глупо сказала Лика. Она уже ненавидела себя, но не могла остановиться. — Вы же видите, что два места свободны…

— Значит, проданы!