Мне кажется, что я ослышался, хотя я не Гойя и уж наверняка не Бетховен. Может, это «Куреты» сказываются?!
— Руководили?! Ерпалыч, что он буровит?!
— Простите, Алик, что не сказал вам сразу, — оборачивается ко мне старый Сват-Кобелище. — Раньше не до того было… а в записках я поостерегся откровенничать. Разумеется, начинал я рядовым, почти случайным сотрудником, как и было описано, но со временем… Да, перед Большой Игрушечной меня сделали начлабом. Впрочем, теперь это не имеет никакого значения. Тем более что истинное руководство института было совсем иным — к сожалению, я слишком поздно это понял… Да вы и так все знаете: слышали небось рассказ нашего друга-магистра?!
Вот ведь конспиратор хренов! Мог бы и сразу сказать, между прочим, — что я, после этого Верить бы ему перестал? Или обиделся? Не до того ему, понимаешь, было! Вот теперь как раз я и обиделся… Почти.
— Алик, не обижайтесь! Неужели для вас так существенно, кем я был в институте — рядовым сотрудником или начальником лаборатории? Терпеть не могу этого военно-лагерного слова — «начальник», но моя должность, увы, называлась именно так!
— Да ладно, Ерпалыч, чего там, — примирительно машу я рукой. — Одно интересно: может, ты мне еще чего сказать не успел? За делами-хлопотами? Ну, к примеру, какая именно зараза Большую Игрушечную замутила, чтобы теории свои проверить?!
Ерпалыч в упор смотрит на меня, часто-часто моргая, и тут до меня доходит, что я ляпнул! Ведь он же это на свой счет принял!..
— Прости, Ерпалыч! Не слушай ты меня, трепача! Я ж писатель, Ерпалыч, у меня в голове одни интриги да сюжеты — сдуру могу такое ляпнуть… Ерпалыч кивает и отворачивается.
Все, теперь не я на него, а он на меня обиделся.
— Зря вы это, Олег Авраамович, — встревает Лель, будто я и без него не знаю, что «зря»… — Большую Игрушечную действительно замутили, как вы изволили выразиться, со стороны. Только местный филиал НИИПриМа, где работал Иероним Павлович, здесь ни при чем. Это была директива Центра. Главного. И исполнители были — оттуда. Кое-что нам удалось установить, хотя и далеко не все. А Иероним Павлович совершенно…
— При чем я, Алик. При чем, Лель. Очень даже при чем. Ведь это в моей лаборатории разрабатывалась тема «Акт Творения». Чисто теоретически, с моей тогдашней точки зрения. А они воспользовались… с-сволочи. Нет, я на вас, Алик, не в обиде. Просто… иногда как вспомнишь — тошно становится. Давайте просто посидим, помолчим. Со мной все в порядке, не беспокойтесь.
Не то чтобы совсем в порядке — но рука Ерпалыча, подносящая ко рту таблетку валидола, почти не дрожит.
Мы послушно молчим.
Похоже, ехать нам осталось немного. Интересно, как он выглядит — этот центр в Малыжино, который магистр собрался возрождать, а Лель в нем, недовозрожденном, вовсю работает?
Надеюсь, он нас не разочарует. Дело не в тамошнем Фимкином заточении; и не в том, что нам улыбчивый Коля-Лель наврал, а что нет. Просто ежу ясно: магистры — магистрами, Лели — Лелями, а Малыжино — не просто исследовательский центр с уклоном в психальтруизм…
***…Магистру мы звонить не стали. Зачем? Все как на ладони: приезжий шеф переговорил с нами, воткнул местным работничкам фитиль под хвост, они и засуетились — мы уже трудимся, уже везем, привлекаем, убалтываем…
Оставалось ждать звонка от Леля, каковой звонок и состоялся на следующий день, ближе к вечеру. «Мальчик Коленька» пообещал заехать за нами через три дня, около половины четвертого пополудни. «Раньше, извините, никак не получается — график, эксперименты…»
Мы пожали плечами и стали ждать. Жизнь без событий, бьющих ключом? — два дня райского блаженства! Ерпалыч вернулся в свою старую квартиру, где и засел отшельником. Фол укатил обратно в Дальнюю Срань, организовывать визит: «Говоришь, и нас пригласили? Отлично! Кто ходит в гости по утрам…» — и вж-жик по улице. Идочка перестала от меня шарахаться, ожидая, что я вот-вот на нее наброшусь и съем. Думаю, кинься я на нее с иными целями — она бы не возражала. Для Идочки я явно перешел из разряда «больных» в разряд «мужчин». Мужчин загадочных и опасных. Видимо, это ее возбуждало.
В другое время я бы… но сейчас, сидя как на иголках в преддверии экскурсии, мне было не до шашней с сестрой милосердия.
Пытался продолжить роман. Шло туго. Мысли разбегались муравьями, текст трещал по швам. Позвонил главреду — и на удивление легко добился отсрочки на месяц…
Впрочем, нет. Одним событием меня Бог не обделил. Среди ночи в гости заявилась Эра Гигантовна и весьма бесцеремонно извлекла меня на улицу (вернее, в подвал) — для интимного разговора, каковой разговор и не замедлил состояться.
Вспоминать об этом не хотелось. Неожиданно и больно. В прямом и переносном смысле слова. Кто мог знать, что интересую следовательшу уже не я, и даже не Ерпалыч, а мой брат Пашка! И не столько сам Пашка…
Все, хватит!
…Тем более что мы почти приехали.
Действительно, наш «Вольво» замедлил ход и плавно свернул с трассы. Боковой аппендикс-грунтовка для начала встряхнул нас, мы прибавили скорости, вспугнув оголтелое воронье над скелетом лесополосы, — и перед нами распахнулся новый пейзаж.
Земля без радости.
По левую руку виднелось старое кладбище с покосившимися крестами и редкими каменными надгробиями, закутанными в зимние саваны. Местами в снегу чернели свежие проплешины: похоже, кое-кого здесь хоронили совсем недавно.
По правую руку молчало заброшенное село — останки хат, щербатые челюсти заборов, холодные, давно забывшие о тепле и дыме печные трубы, ржавые рога телевизионных антенн… У меня создалось жутковатое впечатление, что все селяне в одночасье переселились прямиком через дорогу. Из гостей на погост.
Дальше, за селом, проглядывало ровное матово-блестящее пространство, и я не сразу догадался, что это — замерзший пруд. Вон и темные промоины; в лед вмерзло несколько рыбачьих лодок. Чуть наискось от грунтовки, на холме, возвышалось кирпичное строение без крыши.
— Это была церковь. XIX век, — сообщил воспрявший духом Ерпалыч.
За развалинами церкви виднелся одинокий домик; там, наверное, в свое время проживал местный батюшка. Однако разглядывать церковь и предполагаемый дом священника я не стал, потому что перед нами уже вырастали корпуса былой усадьбы, окруженные внушительным забором.
Забор был сделан на совесть: красного кирпича, метра четыре высотой! Для полноты впечатлений не хватало только колючей проволоки по гребню. Зато перед кирпичной кладкой гостеприимно возвышалась еще одна ограда: кованая, чугунная, вся в витиеватых завитках и со стреловидными остриями поверху. Правильно, красота красотой, а попробуешь перелезть — вся задница в дырках будет! Если ты, конечно, не ниндзя какой-нибудь, который «по небу летает и бегает плашмя по стенке».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
