И где они такого типа откопали?
— Если хотите курить, — оборачивается к нам Лель с переднего сиденья, — то пепельница сбоку, в дверце. Сигарету?
— Спасибо, у меня есть. — Я достаю пачку «Атамана» и вопросительно гляжу на Ерпалыча.
Досадливая отмашка: курите, мол, Алик, я вам не указ, потерплю!
— Погодите-погодите… — бормочет старик, ухарским жестом сбив облезлую шапку на затылок. — Малыжино… Богодуховская трасса… Это бывшее имение Голицыных?
— Совершенно верно, Иероним Павлович.
Лель протягивает мне зажигалку.
Интересно, есть ли на свете хоть что-нибудь, чего старый Сват-Кобелище не знает? Я, например, вообще плохо помню, кто такие эти Голицыны. Вроде князья какие-то были, еще за царя Панька…
Прикуриваю. Одновременно, сытым котом на теплом подоконнике, начинает урчать двигатель. Я невольно слежу за движениями шофера — они на удивление точны и экономны. Профессионал. Сразу видно. Зря я на него бочку катил; а глаза… мало ли, у кого какие глаза!
Может, это контактные линзы отсвечивают?
Машина мягко трогается с места.
— Вот в этом самом Малыжино, куда мы с вами, Алик, сейчас благополучно едем, — птичья лапка Ерпалыча слегка треплет меня по плечу, — в девятнадцатом веке князьями Голицыными был основан дом призрения для душевнобольных и неполноценных граждан.
Дым встает мне поперек горла, и некоторое время я отчаянно кашляю.
— Дом презрения? Для психов? Собирали их туда скопом, садились вокруг в кресла средь шумного бала — и презирали?
— Это Олег Авраамович так шутит, — сообщает Ерпалыч с интересом слушающему Лелю. — Можете посмеяться, автору будет приятно. На самом деле ему прекрасно известно, что означает дом призрения. Нечто вроде частной благотворительной клиники. Позднее, уже при Советской власти, к ней пристроили интернат для умственно отсталых детей. Если не ошибаюсь, он действовал как минимум до Большой Игрушечной…
— И сейчас действует. Вкупе с клиникой, — вежливо уточняет Лель.
— А, так вы нас к юродивым решили определить?! — Ерпалыч мгновенно превращается в язву двенадцатиперстной кишки. — Правильно, нам с Аликом самое там и место!
— Ну, в интернате не только юродивые, как вы их изволили величать! Там у нас разные люди есть…
— Фимка, например, — бурчу я себе под нос, но у Леля начинается мания величия: он если не Гойя, то Бетховен.
Глухой, в смысле.
Свернув на Рымарскую, машина сперва резко тормозит, а там и вовсе останавливается. Пробка. Толпа людей — человек сорок, не меньше, все в римских тогах, лавровых венках и сандалиях на босу ногу! — запрудила улицу, мешая проезду. Машут искусственными снопами колосьев, у многих на плечах глиняные кувшины с водой; женщины поголовно — с зажженными свечами, укрывают огоньки от ветра. Скандируют хором:
«Мать Светило, зять Ярило, дочь Звездило! Не злата-сребра прошу, не денег медных-бумажных, а прошу билетов продажных! Все дороги на мои пороги, во седьмом часу всех врагов зассу, люд хороший хлопнет в ладоши!» Трое мужчин постарше прилюдно мочатся на тротуар; остальные зябко восхищаются — холодно ведь, не приведи Бог, замерзнет! Жорики стоят поодаль, ухмыляются, но разгонять не спешат. И без того ясно: театр «Березиль» премьеру на удачу заговаривает. А которые облегчаются — директор театра, главреж и зав. постановочной частью.
Без этого дела никак, будь ты хоть Станиславский, хоть Шекспир самолично.
Наша «Вольво» сдает задом, сквозным двором выезжает в Классический переулок, и машина вновь набирает скорость.
— Уж не ваш ли центр эти богоугодные заведения и содержит? — упрямо возвращается Ерпалыч к старой теме. Сейчас старик не язвит, я это чувствую.
— Наш.
Лель абсолютно спокоен.
— Позвольте в таком случае полюбопытствовать, господин Лель: зачем вашему центру сия благотворительность? Опыты на душевнобольных кроликах ставите?
— Ну зачем же так, Иероним Павлович?! — кажется, Лель обиделся или искусно притворился обиженным. — Хотя… отчасти вы правы! В числе прочих исследований мы лечим несчастных душевнобольных. Применяя новые, экспериментальные методики. И результаты, смею вас заверить, изрядные! Приедете — сможете сами убедиться.
— Непременно, непременно убедимся! — заверяет нашего гида Ерпалыч. — А скажите-ка, если сохранился интернат и даже клиника — может, там у вас и еще кое-что уцелело?
— Что именно, Иероним Павлович?
— Помнится, в свое время Голицыны заложили в имении обширнейшие винные погреба с весьма и весьма ценным содержимым. Вдруг уцелел бочонок-другой? Не все в восемнадцатом разграбили?
Ерпалыч хитро щурится, пряча ухмылку в клочковатый ворот кожуха, и на сей раз я не могу понять: шутит старик или пытается выяснить что-то свое, мне совершенно неясное?
Лель долго медлит с ответом.
— Погреба-то сохранились, Иероним Павлович, мы их как подсобные помещения используем; а вот вино — увы! Вынужден вас разочаровать. Впрочем, если у вас есть карта, на которой обозначен не известный никому тайник, — я с удовольствием составлю вам компанию в качестве еще одного кладо… вернее, виноискателя!
В салоне повисает пауза, и я от нечего делать начинаю глазеть в окно. Неровная дорога изрядно обледенела, но «Вольво» идет ровно, без рывков, скорость практически не чувствуется, надо отдать должное шоферу. Да и машина небось соответствующим образом заговорена. Гляжу на спидометр. Ну, ясное дело, идем под сто двадцать при знаках-ограничителях!.. Где оберег-нелегал брал, водила?! Ладно, свои люди… Поворот. Еще один. Подъезжаем к Окружной — я даже не заметил, когда мы пересекли Полтавский шлях. Справа мелькает синий указатель с белой надписью: «На Богодухов». Чуть позади катят Фол с Папой: кентавры явно решили особо не напрягаться и не играть в догонялки. Скорее всего Пирр со товарищи также следуют за нами — но в пределах видимости не показываются.
Это правильно. Глупо лишний раз светиться. А машину нашу кенты не потеряют — в последнем я уверен.
— А кроме призрения душевнобольных, — нарушает наконец затянувшуюся паузу Ерпалыч, — чем вы там, в Малыжино, занимаетесь?
— Вас больше интересует теория или практика? — с готовностью подхватывает Лель.
— М-м-м… пожалуй, теория. Кое-что из практики мы надеемся увидеть сегодня собственными глазами.
— Ну да, понимаю, — кивает наш гид. — Вы ведь всегда особое внимание уделяли теоретическим разработкам. И именно благодаря этому лаборатория «МИР», которой вы в свое время руководили, успела продвинуться столь далеко!..
Мне кажется, что я ослышался, хотя я не Гойя и уж наверняка не Бетховен. Может, это «Куреты» сказываются?!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
