Он не стал смотреть дальше.
— Спасибо. Следующий…
Движение тяжелой бархатной шторы. Шаги по лестнице; среднего роста юноша в желтой, как лимон, рубашке.
Минуту он слушал монолог Карла Моора, потом, поджав пальцы в ботинках, увидел талант юноши — кусочек бетона размером с горошину. Брак предварительной консультации. У парня нельзя было принимать документы.
Смотреть судьбу юноши он не стал.
— Спасибо. Следующий…
Шептались члены приемной комиссии. Возможно, кто-то захочет взять парня в желтой рубашке на свой курс. И отчислит — через год, через два…
На сцену поднялась маленькая чернявая девушка в назойливо-алом платье. Его тронули за рукав; да, он знал, что именно эту надо брать. Его предупреждали.
Он улыбнулся краешком рта. Девушка читала легко, как по маслу, ее натаскивали лучшие педагоги.
Он прищурился.
Талант был, но заурядный, как вареное яйцо. Стиснув зубы, он увидел ее судьбу — сразу после института папа устроит ее в лучший театр, и она проработает несколько сезонов, играя роли второго плана, потом ей наскучит — и ее устроят куда-то еще…
Усилилась боль в груди. Левая рука привычно нащупала на столе аптечную упаковку.
— Спасибо…
Он смотрел их одного за другим.
Попалась девушка с талантом ярким и твердым, как огромный самоцвет. Преодолевая головокружение, он посмотрел ее судьбу — и увидел блестящие роли в дипломных спектаклях, отсутствие столичной прописки, и провинциальный театр, и больного ребенка, и долгую жизнь, ушедшую на добывание лекарств…
Прошла первая пятерка. Вполголоса обсудили, расставили оценки в экзаменационные листы; он только подписывался. Коротко кивал, один раз отрицательно покачал головой.
Прошла вторая пятерка.
Их таланты были как камушки на морском берегу, как осколки янтаря, как шлифованные стекляшки. Изредка попадались самородки покрупнее; их носителей ожидали годы нищеты, жизнь в гримерках с женами и маленькими детьми, разводы, роли, успех, амбиции, роли, водка…
Запустили третью пятерку. Первой на сцену поднялась девочка в светлом платье, маленькая и тощая, почти без косметики, с короткой толстой косой на плече. Девочка остановилась, опасливо глядя в темный зал, часто заморгала, привыкая к прожекторам — и внутри у него дернулась, затрепыхалась ниточка.
Много лет назад, вот так же сидя в темном зале и просматривая чередой идущих юнцов, он увидел Алину. Теперь ее имя известно всем, у кого в доме есть хотя бы радиоточка, но дело ведь не в славе; тогда ей было семнадцать, она поднялась на сцену, невзрачная и напуганная, он посмотрел — и увидел ее изнутри, а потом увидел ее судьбу-фейерверк, судьбу солнышка, взлетевшего в зенит естественно и легко, согревающего всех, до кого можно дотянуться, и понял, заранее ликуя, что вот оно, вот, наконец-то…
И сейчас, глядя на девочку с косой на плече, он поверил: вот оно. Снова. Как хорошо, что я еще не умер.
Девочка начала читать какие-то стихи, у нее был звонкий «тюзовский» голос, и был талант, похожий на большой орех в слое золотой фольги. Она вошла во вкус, оставила волнение, члены приемной комиссии разглядывали ее более чем заинтересованно — а он откинулся на спинку стула, слепо шаря на столе в поисках аптечной упаковки.
Померещилось. Показалось. Не то. Он слишком устал. Нет, она будет учиться, и будет даже работать, но все это — не то…
Третья пятерка прошла.
— …Перерыв?
Он подписал последний экзаменационный лист. Перед глазами стояла пелена; спускаясь по лестнице, он случайно скользнул взглядом по лицу чьей-то суетливой мамаши в зеленом шелковом платье — и увидел надежды, не сбывшиеся в мамашиной жизни, и страстное желание устроить судьбу хотя бы дочери, той самой, что зачем-то поступает сюда вот уже третий год — и снова не поступит.
Помнится, Алину тоже не хотели брать. Он сам ее вытащил, на свой страх и риск, хоть и был тогда — никто, молодой преподаватель…
Теперь он шел в кафе.
Он знал всех официанток в забегаловке напротив. А они знали его норму.
Он ускорил шаг.
И, уже будучи на противоположной стороне улицы, у самых дверей кафе — услышал, как на втором этаже покинутого им здания один коллега сказал другому:
— Спился… Жаль.
Последний Дон Кихот
Пьеса в двух действиях
Действующие лица:
АЛОНСО КИХАНО, потомок Дон Кихотов.
АЛЬДОНСА, его жена.
САНЧО ПАНСА, потомок оруженосцев.
ФЕЛИСА, служанка.
САМСОН КАРРАСКО, психиатр.
АВЕЛЬЯНЕДА, сосед.
Пролог
Ночь.
Темнота.
В супружеской постели — Мужчина и Женщина.
Над их головами качается маятник — туда-сюда, цок-цок… Мужчина спит. Женщина долго смотрит на него, потом поднимается, идет к маятнику. Хватает его, желая остановить — но время не остановишь, и вот уже маятник раскачивает ее, как на качелях.
Белеет в темноте длинная ночная рубашка.
ЖЕНЩИНА: Если бы ты любил меня, то не бросал бы одну. Но ты любишь Дульсинею, а я — заготовка для ее светлого образа. Я болванка, я кусок глины; я не человек даже, я — сырье, из которого потом сделают Дульсинею. Ты будешь любить ее, придуманную, на расстоянии; я останусь здесь почти без надежды снова тебя увидеть. А потом мне пришлют телеграмму — забирайте, мол, труп вашего рыцаря… Заберите его из канавы, где он помер… такую телеграмму прислали твоей матери, да, твой отец умер в канаве… Кто я для тебя, Алонсо? Только чужую женщину можно так вот оставлять — ради фантома. Ты не можешь простить моей бездетности? Ты не можешь мне простить, что ты последний Дон Кихот?
МУЖЧИНА: Никогда не говори так. Даже когда думаешь, что я сплю.
Женщина молчит.
МУЖЧИНА: Альдонса… Я вернусь.
Темнота.
Первое действие
Дом Кихано. Появляются Фелиса и Санчо.
ФЕЛИСА: Любезный Санчо, вы мешочек бы поставили… Какое-такое золото у вас в мешочке, или боитесь, что сопрут?
САНЧО (небрежно встряхивает торбой): Харчишки здесь, любезная Фелиса. Овощи, сальцо, всяко разно… Перчик, приправки… Ты не хватай, оно тяжелое, арроба веса наберется.
Деревянная лестница уходит в полутьму. Тусклый свет из подернутого бархатом окна падает на развешанное на стене оружие, на темные латы, на пыльные лопасти вентилятора; качается маятник огромных часов, светлыми пятнами маячат лица на парадных портретах. На видном месте — отрывной календарь, на нем — двадцать первое июля.
САНЧО: Фелиса, а рынок тут у вас хороший? Со своего хозяйства живете, или как? Кто на кухне заправляет?
ФЕЛИСА: Я!
САНЧО (недоверчиво разглядывая Фелисины перси): Ты? Ты за кухарку?
ФЕЛИСА: А что?
САНЧО: Ну так я тебя научу настоящую олью варить. А то знаю вас, девчонок, такого настряпаете, хоть на собаку вылей!
ФЕЛИСА: Вот вы тут шутки шутите, а сеньора Альдонса велела, между прочим, чтобы как только вы появитесь — немедля к ней. Сеньор Алонсо вас заждались. Вторую ночь не спят — где, говорит, Санчо, вынь да подай ему Санчо…
Санчо вертит головой, разглядывая портреты.
САНЧО: Ух, ты… И это все сеньоры Кихано?
ФЕЛИСА: Они самые! Вон Мигель Кихано, потом Алонсо Кихано-второй, потом Алонсо Кихано-третий, Селестин Кихано, Алонсо Кихано-четвертый, Диего Кихано — батюшка нашего сеньора Алонсо…
На лестнице появляется Альдонса.
Санчо вздрагивает от неожиданности.
АЛЬДОНСА: Добрый день, милейший Санчо. Я вижу, Фелиса расстаралась на маленькую экскурсию для вас, а между тем у коновязи вот уже полчаса ревет какой-то осел… Не тревожьтесь, любезный Санчо. Я позабочусь о вас, а Фелиса сию секунду позаботится об осле.
ФЕЛИСА (уходя): В мире так много ослов, и все они требуют нашей заботы…
Альдонса и Санчо несколько секунд изучают друг друга. Потом Санчо низко кланяется.
АЛЬДОНСА: Рада приветствовать, добрейший Санчо…
САНЧО: С нижайшим поклоном, сеньора Кихано…
АЛЬДОНСА: Вы опоздали, любезный друг. Алонсо ждал вас еще два дня назад.
САНЧО (мнется): Путь неблизкий… превратности. Да еще ведь, прибыв в Ламанчу, пришлось заехать в местную цирюльню — побриться, помыться… А то с дороги, знаете, будто гуси за пазухой ночевали… А сеньор?..
АЛЬДОНСА: Явится с минуты на минуту. Итак, добрейший Санчо, этот дом готов принять вас на те несколько дней, что остались до двадцать восьмого июля, столь значительного для семейства Кихано дня. Именно в этот день Рыцарь Печального Образа совершил свой первый выезд; в этот день и вы с сеньором Алонсо по традиции должны пуститься в путь… Управившись с ослом, Фелиса покажет вам вашу комнату. Вы, наверное, голодны?
