них не знаю, — отвечаю так же шёпотом. — Мы просто проводим время вместе. Как настоящая семья.
— Да? Но зачем?
Ей даже в голову не приходит, что в нашей жизни могут быть не только показательные выступления. И это неприятно царапает. Между нами — будто гигантская пропасть, которая отравляет даже фиктивные отношения.
— Расскажи, чем ты занимаешься в архиве, — завожу беседу на нейтральную тему с прицелом на упоминание о Вайнштейне и их договорённостях.
— Ищу документы. Кому-то просто какой-то факт нужно подтвердить, например, для консульства доказать национальность. Кто-то интересуется генеалогией и копает вглубь веков и поколений. Иногда обращаются историки и краеведы из других городов или даже стран с просьбой подобрать первоисточники для исследования…
— Генеалогия сейчас действительно популярна? Слышал, некоторые очень увлечены ею.
— Да… Мы уже достаточно побыли “Иванами, родства не помнящими”. Теперь люди хотят знать своих предков, где и как они жили, чем занимались. Причём не только у нас в стране — бум по всему миру не стихает уже лет двадцать.
— Прибыльное дело?
— Относительно. Конечно, известные специалисты за крупные заказы получают очень большие суммы. Но таких профессионалов — единицы. Я пока работаю на репутацию, в основном по мелочам. Но бывают задания поденежнее и поинтереснее.
Мила увлечённо рассказывает забавные кейсы из своей практики. Глаза горят, на губах — улыбка. Очень красивая — не оторваться. Когда-то мне казалось, что мы с ней — навсегда. Даже представить не мог, что мы так глупо разойдёмся…
— Он приедет через две недели, — наконец-то упоминает Вайнштейна. — Такой необычный человек! Мы несколько раз общались по скайпу. Его интересует всё-всё. Вплоть до того, сколько стоили продукты в разные годы сто пятьдесят — двести лет назад, и как звали резника на рынке. Ух, как глубоко и тщательно он хочет забраться в историю своей семьи! И не только семьи, а целого города, прочувствовать его тогдашнюю атмосферу. Потрясающе интересный заказ. Я немного волнуюсь, смогу ли оправдать его ожидания…
— Уверен, что ты справишься. Кто, если не ты?
— Скажешь тоже…
Мы проводим вечер втроём. Это отчасти спасает мои нервные клетки от стресса, вызванного ожиданием. Около девяти звонит Ростислав и сообщает, что результаты готовы, утром можно забирать.
— И что там? Рост, не томи, — спрашиваю нетерпеливо.
Нервничаю так, что слышу, как сердце качает бегущую по венам кровь.
— Не знаю. Конфиденциальность, Влад, означает, что ответ знает только один человек — лаборант. Ни я, ни кто-то другой не в курсе. Всё, как ты хотел. Ты получишь запечатанный конверт, сам его вскроешь и прочитаешь.
— Чёрт… Я до утра изведусь… Кажется, никогда так не волновался, — делюсь с другом грызущими меня эмоциями.
— Так что, встречать тебя завтра в холле с успокоительными каплями и чемоданчиком реаниматолога? — подтрунивает. — Вдруг тебя удар хватит?
— Рост… — рычу. — Прекращай прикалываться.
В семь часов, как только открывается лаборатория, спешу к окошку выдачи результатов. Сердце стучит о рёбра, будто взбесившийся пёс.
Для моей семьи дети имеют особое значение. Рождение наследников было для меня всю жизнь обязательным и не менее бесспорным, чем аксиомы геометрии. И когда у нас с Милой не вышло, как ни отмахивался, вынужден был признать свою ущербность. Четыре года прожил с этой уверенностью. А теперь… Земля с небом рискуют поменяться местами.
Дойти до машины не хватает выдержки. Вскрываю конверт прямо в холле. Руки реально дрожат, как у старика. Быть или не быть? Как пережить этот миг и не сойти с ума, не умереть от разрыва сердца?
Пробегаю глазами лист бумаги в поисках вердикта.
Вероятность отцовства — девяносто девять и девять десятых процента.
Девяносто девять… Это почти сто. Я знаю, что так пишут в случаях, когда ответ — “да”…
Вот он — момент истины, я держу в руках сертификат моей мужской состоятельности.
И мне бы радоваться. Но почему так больно и душно?
Кислород заканчивается. Расслабляю воротник, но не помогает. Поднимаю глаза и растерянно обвожу взглядом помещение.
Стресс. Бессонная ночь. И много-много разных мыслей и эмоций…
У меня есть сын. После четырёх лет разрушающей уверенности, что это невозможно…
Наверное, я уже несколько дней об этом знал. С того момента, как поговорил с Майоровым, интуитивно готовился. Но всё равно испытываю шок.
Сквозь туман слышу голос Ростислава:
— Влад, ты сдурел? Ты же мужик, а не барышня впечатлительная!
— Рост, отвали, я в порядке, — друг машет перед моим лицом конвертом, разгоняя воздух.
Сижу на диване. Хорошо, что он оказался под боком. Я, конечно, не собирался падать. Присел, потому что чувствовать опору под пятой точкой приятнее, чем качающийся пол под ногами.
Ростислав устраивается рядом. Берёт меня за руку, проверяя частоту пульса.
— Вижу я, в каком ты порядке. Так расчувствовался, что чуть в обморок не грохнулся? — откровенно потешается надо мной.
— В какой ещё обморок? Я просто ночью не спал, — ищу оправдание своей неожиданной слабости. — Ну и переволновался. А ты бы не дёргался на моём месте?
— Я бы на твоём месте не оказался, — заявляет самоуверенно. — И что там у тебя? — кивает на листок с результатами. — Таки да или таки нет? Празднуем или оплакиваем?
— Ростислав Иванович, всё хорошо? — к нам подходит медсестра. — Помощь не нужна?
— Софочка, я как раз пытаюсь выяснить у человека, нести ему дефибриллятор или коньяк.
— Девушка, не слушайте его. У меня всё в порядке, — заверяю я, окончательно придя в себя.
Медсестра одаривает нас с Ростом обаятельной улыбкой и уходит.
— Прикинь, у меня есть сын… Ему уже три года, — говорю потрясённо. — А я даже не подозревал.
— Бывает. Так ты рад или как? — спрашивает осторожно, уже не смеётся.
— Я офигенно счастлив. Но чё-ё-ёрт… Как теперь разгребать всё? Я столько дичи наворотил, — запускаю пятерню в волосы и качаю головой.
Я готов расцеловать весь мир. Но совершенно не представляю, как сообщить новость Миле. Даже думать боюсь, как она отреагирует.
Мне ужасно стыдно перед ней.
Что бы у нас ни случилось в прошлом, я не имел права так с ней и ребёнком поступать. Облажался на сто процентов по всем пунктам, предал её с сыном. И как быть?
Друг уходит работать, а я отправляюсь завтракать. Рано утром так нервничал, что даже кофе влить в себя не смог. Теперь же аппетит внутри ревёт зверюгой.
И это хорошо. Потому что ехать в офис не хочется. Нужно посидеть спокойно и всё обдумать. Раз за разом прокручиваю развод и события, которые ему предшествовали. Я отвратителен сам себе. Пытаюсь найти хоть какую-то зацепку для оправдания. Тщетно!
Нужны какие-то особые слова,
