– Ну чё притихли, где акцент, где произношение?! Вши офисные! Вас кроме языка научили чему-то? Окружающим помогать, например!
– Почему вы с нами так разговариваете? – первой очнувшись от оцепенения, неуверенно вступила в диалог одна из девушек. Слова о помощи окружающим показались ей смягчением позиции Максима. Но Максим, казалось, не слышал её вопрос.
– Ваша задача реже попадаться мне на глаза, раздавлю как блох!
Глядя сейчас на брюхастого, Максим вспомнил, что именно на него и тогдашнюю его компанию он в тот раз «нарычал».
Между тем брюхастый и иностранцы, заметив двух аппетитных близняшек потихоньку приблизились к ним. Брюхастый, желая предстать перед своими приятелями в образе опытного ловеласа, начал крутить тазом в такт движениям девушек. Максим заметил, что эти движения не вызвали у близняшек симпатии, одна из них чуть отодвинулась от неприятного кавалера. Но тот уже вошёл в раж и стал ещё усиленней трясти пятой точкой. Это действие происходило в полуметре от Максима: толстенный зад в приспущенных мешковатого покроя затасканных джинсах ходил из стороны в сторону. Ему стало как-то жаль брюхастого, жаль его настойчивого стремления понравиться иностранцам. «Бедное поколение, – думал Максим, его тщательно взращивали на голливудских фильмах, на поклонении кинозвёздам и попрыгунам эстрадникам, на брендах потёртых джинсов, макдональдса и кока-колы и главное – на пренебрежительном отношении к своей Родине. Очень много в среде молодёжного офисного планктона оказалось оторвано от родных корней, от веры в Бога…
Пусть я конченный грешник, утопаю в помоях пороков, но Россия для меня Родина, а не «рашка»… В среде интеллигенции тоже презрение к этой «стране», к «этому народу» стало хорошим тоном. Образованная, как они сами себя называют, часть населения заражена гордыней, высокомерием, но одновременно с этим каким-то «щенячьим поклонением» всему западному. Максим вспомнил, как, улетая с того же Канкуна, не зная чем себя занять во время долгого перелёта, намеренно втянулся в спор с сидящим рядом с ним в бизнес-классе известным политиканствующим в последнее время эстрадным исполнителем, культовым персонажем нашей музыкальной богемы. Правда, за последние десятилетия никто не слышал от него новых хитов. Творчество этого деятеля, по мнению Максима, сводилось больше к манипуляциям со своими усами: то они торчали в стороны по-тараканьи, то их закручивали кверху, как у Чапаева, нет, нет какой Василий Иванович – как у Дали, то вдруг сбривались, то неожиданно прирастали портосовской бородёнкой.
Глотнув принесённого услужливой стюардессой красного вина, стареющий менестрель вдруг ляпнул:
– Я спокоен, была страна хуже! В древней Мексике на пирамидах пролилось больше крови, чем в России.
Максим моментально отошёл от обволакивающего полусна. Эта фраза задела его за живое.
– Что вы имеете в виду? – спросил он. – Я люблю историю и готов с вами поспорить.
– ГУЛаг имею в виду! – смерив Максима усталым чопорным взглядом, нехотя ответил эстрадник.
– А откуда к нам пришли идеи, породившие братоубийственную гражданскую войну и затем ГУЛаг, разве не из просвещенной Европы. Маркс где жил и работал?
– В Европе не было крови, это наши дикие люди у нас уничтожали друг друга.
– Здесь не согласен! До Маркса была Французская революция, тоже были казни, гильотина работала; Англию вспомните – времена Кромвеля.
– Это мелочи, не те масштабы.
– Нужны масштабы – хорошо! Религиозные войны в Европе! Во Франции мало истребляли друг друга католики и гугеноты?!
– А на Руси – Иван Грозный!
– Что Иван Грозный?
– Добрый такой дядечка, живший во времена позднего средневековья, вы же эту эпоху вспомнили?
– А в Англии Генрих VIII, тоже не ангел! О зверствах Ивана Грозного мы знаем в основном из трудов иностранцев, которые, не понимая наше государство, во многом заврались. Один из них написал, что в Волге водятся крокодилы. Миссии этих иноземцев в России оказались провалены, это с их подачи был вброшен миф о зверствах Грозного. Иван Грозный был религиозный, боящийся Бога человек, к концу его жизни был составлен поминальный список казнённых людей, синодик опальных, в нём несколько тысяч имён. В Париже в одну Варфоломеевскую ночь было больше убито протестантов.
– То есть, по-вашему, то что писали о Грозном иностранцы ложь?
– Да, в большей мере. Хотите конкретики? С именами папского посланника Поссевино, чей визит на Русь не удался, мерзавца и вруна Генриха Штадена, о котором все исследователи пишут, что он негодяй и лжец, англичан Флетчера и Горсея?
Сосед удивленно посмотрел на Максима, его несколько развязанная манера вести диалог прошла.
– Нет, не хочу! У меня нет фактов, но, я думаю, вы очень вольно обращаетесь с этой исторической информацией.
Далее разговор коснулся Русской Православной Церкви. Маловоцерковлённый Максим, но хоть как-то подвизающийся, был поражён совершенной неосведомлённостью собеседника, при этом крайне враждебно и агрессивно настроенного по отношению к Православию. Это была сплошная хула. Вначале он попытался спорить, говоря, что если вы уж указываете на мракобесие и средневековье, тогда критикуйте государство Израиль, там религиозная жизнь развита больше. Но слушая дальнейшие рассуждения соседа, попросил прервать разговор или сменить тему.
Затем они перешли к идее спланированности хаоса и развала нашей страны.
– Да, кому мы нужны? Что у Америки и Европы нет своих проблем кроме нас? Русскому человеку легче все свои беды свалить на кого-то другого кроме себя.
– Вы действительно на полном серьёзе считаете, что мы, с нашими природными ресурсами, никому не нужны? – спросил Максим.
Но, услышав очередные эмоциональные нелепости и либеральные штампы, уяснив, что спорить бесполезно, закончил беседу словами: «Я думаю, что никому не нужны именно мы, а ресурсы нужны более чем».
Как-то позже Максим увидел этого человека в популярной политической передаче. Металл звучал в его голосе, когда он представился и назвал рок-группу, лидером которой являлся. Однако, как этих типов распирает гордыня, – подумал Максим. Медиоперсона снисходительно вещала о коррупции, беспросветном рабском положении народа. «Говорят они правильные вещи, только кто нам эту коррупцию и рабство насадил, – думал Максим. – Вот план Лиоте в действии – вырастить людей, верных своим целям и идеям, идеям, разрушительным для нашей страны. Что нам надо постоянно каяться за свою нелепую и дикую историю, что в начале девяностых просвещённые романтики младореформаторы имели мужество дать нам модель демократического развития, но глупый, дремучий наш народ не смог ей воспользоваться, по причине своего исторического варварства. На самом деле – „нам дали не хлеб, а змею“, которая обязательно должна была ужалить».
Просидев с полчаса в пабе и так и не сумев сделать заказ, Максим вышел на улицу и пошёл в ночь. Тогда же из него окончательно вышел и кондотьер, алчный хищник стяжатель, его место заняло другое лицо – это был бескорыстный защитник, чей удел битва и жертва.
* * *
В эти месяцы всколыхнулась страна и за последние более чем двадцать лет оцепенения сделала шаг и двинулась куда-то. Пошла без ориентиров, без пророков, без идеи, руководимая стайкой напуганных за свой сказочно-сытый быт лжецов. Что ждет впереди, сумеем ли пройти предначертанный путь и будет ли он суров и страшен и забрезжит ли впереди рассвет?
Что-то сбывалось над ним,и спросить мне хотелось: «Что видишь?»
Жуковский В.А.
Максим погиб в первых числах июня на блокпосту около деревни Семёновка, что близ Славянска. Когда начался обстрел, Максим вылезал из скрытого блиндажа, собираясь выкопать яму под бак с горючим. Недалеко фырчал генератор, трудясь для нужд ополченцев. Он, по всей видимости, и привлёк внимание неприятеля. В этот день это был первый минометный залп. Омерзительный вой резанул по ушам и мгновенно сменился резкими как удары хлыста, взрывами. В один миг мир стал хрустально-хрупким и смертельно опасным. Вдруг рядом чудовищно грохнуло так, будто кто-то тряхнул весь мир, и что-то горячее как кувалдой долбануло в грудь.
Боли Максим не почувствовал. Общее внутреннее сверхнапряжение его как-то лопнуло сродни тому, когда выдыхаешь полной грудью, только в тысячу раз сильней. Он в мгновение ока увидел всю свою жизнь, вернее охватил её как единое целое. Увидел картину, которую когда-то рассматривал в «Савое» и вот он уже внутри неё. Строй конных крестоносцев бешено врубился в ряды ратников. Кругом всё дрожало и ревело, мелькали мечи, щиты, доспехи. Максим ощутил себя внутри битвы. И хотя время спрессовалось, память Максима как алмазом на стекле вырезала и удержала на миг знание: как красивы и светятся изнутри лица тех, кто «положил душу свою за братьев своих».
