уходить. Но в эту минуту из зарослей кустарников вдруг показался тот самый Эзекиель, которого она столько дней искала и не могла найти. Сердце ее замерло, кровь застыла в жилах. Она глаз не могла оторвать от мальчика, а он, подозрительно оглядевшись по сторонам, решительно направился к подземному ходу и углубился в него. Естественно, ни секунды не потратив на размышления, Мари-Анжелина поспешила за ним.
— Но у меня ведь не было электрического фонарика, — объяснила она, — поэтому пробираться по катакомбам пришлось практически ощупью. Не было слышно никакого шума, и я совсем было уж решила отказаться от преследования, когда увидела где-то вдали, в глубине подземной галереи, свет, который показался мне огоньком свечи. Ну, я и пошла на этот огонек, принимая все меры предосторожности, чтобы не поскользнуться и не упасть на неровной почве. Наконец я добралась до какого-то помещения, похожего на зал, где действительно горела свеча, поставленная на нечто вроде саркофага. И тут я потеряла сознание. Дальше идут только смутные, обрывочные воспоминания… Когда я пришла в себя, я находилась все на том же месте, и человек в маске вливал в меня какой-то крепкий напиток, наверное, для того, чтобы я очнулась окончательно, и я узнала вкус виски…
— Ах, вы узнали! Значит, вы его уже пробовали? — не без сарказма спросила маркиза. — А я-то думала, что мне принадлежит честь воспитания вашего вкуса!
— Чтобы знать, что выбрать, следует отведать всего, — достойно ответила План-Крепен. — Значит, и виски тоже. А в тот момент этот напиток оказался мне полезен, но люди в черном — а их оказалось двое! — настаивали на том, чтобы я пила еще и еще. У меня начала кружиться голова, и я хотела отказаться. Тогда меня стали поить силой, пока я снова не потеряла сознание. И дальше уже я ничего не могу вспомнить…
— Эти люди принесли вас сюда вместе с вашим этюдником, — сказал Альдо, — и положили на площадку лестницы, ведущей в отель…
— Господи! Сколько же людей могли увидеть меня в таком состоянии!
— Ни один. Тогда едва рассветало, и в вестибюле не было ни души.
— Ах! Что ж, это, конечно, удача… Но все же, какой стыд, какой позор! Меня обесчестили!..
— Да ладно уж, не стоит столько говорить об обычной пьянке! — проворчала маркиза. — Что же до бесчестья… я бы очень удивилась, если бы это случилось. На вашей одежде не сохранилось ни малейшего следа какого бы то ни было насилия.
— Только этого недоставало! Но, может быть, меня обокрали? Передайте мне, пожалуйста, мою сумку, — обратилась она к Видаль-Пеликорну.
Ей не пришлось проводить инвентаризацию: едва открыв свой большой кожаный ридикюль, она наткнулась там на белый конверт, никогда прежде ею не виденный. Это было письмо, адресованное Морозини. Почерк, которым был написан адрес, заставил забиться сильнее сердце князя.
— Это ведь почерк Лизы! — воскликнул он. — О господи!
Альдо лихорадочно разорвал конверт и вытащил оттуда вчетверо сложенный листок бумаги. Развернул и обнаружил всего лишь несколько строк, начертанных рукой жены.
«Если ты меня любишь, — писала молодая женщина, — не ищи меня, никого не посылай на мои поиски. Попытайся найти то, о чем тебя просят, я уверена, что ты способен это сделать. В любом случае, я не в Иерусалиме, и со мной хорошо обращаются. Ради тебя, ради нас обоих я должна позаботиться о себе. Люблю тебя. Лиза».
— Вот и ответ на вопрос, который мы задаем себе с самого рассвета! — воскликнул Альдо, передавая письмо госпоже де Соммьер. Адальбер, пристроившись за ее плечом, тоже стал читать его. — Мари-Анжелину похитили для того, чтобы она стала почтальоном.
— Как это почетно! — проговорила явно оскорбленная План-Крепен с сарказмом.
— Эти восточные люди всегда перебарщивают, — недовольно сказала маркиза. — В наших замках принято предлагать почтальону стаканчик вина, а вовсе не накачивать его виски до потери сознания. И что же нам теперь делать? Остаемся здесь?
— Зачем? — вздохнул Видаль-Пеликорн. — Мы уверены — то, что мы ищем, уже давно находится за пределами этой страны, и, если Анджелина не станет возражать, я употребил бы воровское выражение, сказав, что ее «засекли»… Будет куда лучше, как мне кажется, если вы, глубокоуважаемые дамы, отправитесь на яхту барона Ротшильда и пуститесь в плавание, целью которого станет Франция…
— Мой друг прав, — подхватил Альдо. — То, что случилось с Анджелиной, наводит на размышления. Ни за что на свете я не хотел бы подвергать вас обеих какой бы то ни было опасности!
— Вы просто хотите отделаться от нас! — простонала План-Крепен чуть ли не плача. — Куда вы поедете?
— Это пока не решено, — признался Альдо. — Но здесь не останемся…
— Тогда почему бы нам не поехать всем вместе?
С внезапно проснувшейся нежностью маркиза накрыла своей ладонью руку верной служанки.
— Будьте благоразумны, моя дорогая! Вы же понимаете, мы будем для них помехой. Альдо и так очень беспокоится за жену. Не хватало только, чтобы ему пришлось вот так же переживать из-за нас. Пошли телеграмму капитану яхты, мой мальчик, — завтра утром мы отправимся в Яффу…
По дороге в расположенные рядом номера друзей, где можно было наконец принять душ и немножко отдохнуть, Адальбер, вопреки обыкновению, молчал, а Альдо, не выпускавший из рук письмо Лизы, поглаживал бумагу кончиками пальцев. Войдя в комнату, он наконец нарушил тишину:
— И все-таки: у тебя есть хоть какая-то идея? Что будем делать? Ты думаешь, надо ехать в Дамаск?
Адальбер, повинуясь привычке в затруднении ерошить свои и без того непокорные волосы, насмешливо улыбнулся.
— Нет… По-моему, скорее надо двигаться в сторону… Дижона!
— Дижона? Ехать во Францию?
— А ты знаешь другой Дижон? Да-да, тот самый город, где делают горчицу!
— Слушай, сейчас не время шутить!
— А я и не шучу. Нам надо ехать именно в Дижон… или, на худой конец, следующей ночью ограбить библиотеку сэра Перси.
— Не понимаю, о чем ты…
— Сейчас пролью свет. Заметил ли ты, с какой быстротой, я бы сказал, с какой виртуозностью он отобрал у тебя книгу Ла Брокьера, как только ты прочел в ней указанное тебе место?
— Ну, заметил, хотя тут…
— Нет ничего особенного? А тебе не показалось, что ему очень не хотелось, чтобы ты читал дальше?
— Нет, не показалось, а ты думаешь иначе?
Может быть, он не желал, чтобы мы узнали еще что-то важное об этих легендарных изумрудах? Не думаешь? В конце концов, вполне возможно, что твой раввин — не единственный, кому хотелось бы ими завладеть!
— Не в обиду тебе будь сказано, но ты несешь околесицу! Ты видел, в каком он состоянии? Полупарализованный
