в его голосе Ольге послышалась какая-то фальшь. Но, как ни странно, это ее не возмутило и не покоробило…
ЧАСТЬ вторая
ЧИСТИЛИЩЕ
XVIII
Жизнь Белова постепенно входила в нормальное русло. Терапия Феди приносила результаты. Стакан паленой водки с утра снимал напряжение и позволял примириться с новым существованием. Мешало только сознание, что этот дешевый заменитель счастья не способен решить всех его проблем.
Он продолжал жить у Лены, но их отношения изменились. После той ночи он снова пытался сблизиться с нею, но неожиданно для себя встретил с ее стороны отпор. Даже не отпор, а форменную истерику. Правда, наутро Лена извинилась, но о близких отношениях теперь и речи не было.
Белов ломал голову – что он сделал не так? И не находил ответа. Возможно, Лена считала, что Белов живет с ней из жалости к ее исковерканной жизни?
Утратив контакт с Леной, он поневоле сблизился с Федей, и теперь проводил с ним все больше времени. Жизнь Феди была проста, как правда. На свалку его привели две привязанности – к выпивке и философии.
Когда-то, после смерти родителей, Феде досталась в наследство профессорская квартира в сталинском доме на Пресне. Белов внутренне усмехнулся, узнав, что Федя был сыном профессора филологии. Как не похож он был на Космоса Холмогорова!
Огромная трехкомнатная квартира в центре Москвы была холостому Феде ни к чему. Поэтому когда замужняя сестра, имевшая двух детей, попросила Федю обменять квартиру родителей на ее двухкомнатную, он сразу согласился. Перебравшись из центра на окраину, Федя не унывал и вскоре женился на студентке с собственного факультета. Новобрачная не имела московской прописки и прожила с Федей ровно столько, чтобы брак не выглядел фиктивным при его расторжении.
После развода жена разменяла Федину двухкомнатную квартиру. Себе выменяла однокомнатную, ему – комнату в коммуналке. Но Федя и тут не унывал: вскоре его комната стала родным домом для его друзей, приятелей и просто собутыльников. Из университета его отчислили за неуспеваемость и перманентное пьянство. Но все жизненные трудности он встречал со спокойствием Диогена.
Сказать по правде, ближе всего ему было учение Эпикура: Вслед за этим античным философом он полагал, что не общественное должно быть выше личного, как раз наоборот. Человек создан для наслаждений, а не для решения каких-то чуждых и навязываемых ему окружающими социальных проблем. Потому следует держаться подальше от государства, и ни в коем случае не участвовать в крестовых походах и в любых облавах на двуногого прямоходящего зверя. Ни под каким видом, никогда, ни за что! Это удел дураков!
Работать он так и не научился. Поэтому когда сосед по квартире предложил ему обменять с доплатой его комнату на домик в Подмосковье, он снова согласился.
Позже выяснилось, что от домика остался один фундамент. Да и вместо обещанной суммы в десять тысяч долларов Феде пришлось довольствоваться двумя тысячами задатка. Но и с такими деньгами он чувствовал себя богаче Ротшильда и Креза. Друзья недолго поднимали за Федю тосты и произносили красивые здравицы. В одно прекрасное утро Федя очнулся на лесополосе с разбитой головой и без копейки денег. С трудом доковылял железнодорожной линии, где его и нашел Витек. Так он оказался на свалке…
Конечно, никто из местных не сомневался, что Белов и Сергей – Серый – одно лицо. Но никому из них и в голову не пришло воспользоваться этой информацией в личных целях. Не тот контингент подобрался! Через некоторое время он окончательно стал для них своим.
Он не сразу сделал выбор между своим прежним миром и этим сообществом бродяг и бомжей. Которые, в отличие от него, не состоялись ни в одном из качеств, необходимых для успешной жизни в обществе… Зато они были свободны от всего того, что так достало его в той, нормальной жизни. Свободны от обязательств, ответственности и правил хорошего тона. Они, как панки, сказали свое "нет" гигиене, красоте, здоровому образу жизни, соображениям выгоды. Всему, что составляет основу современного общества! Вот это "Великое отрицалово", по определению Феди, и затянуло Белова, показалось ему более справедливым и правильным по отношению к его прежнему миру и образу жизни. О них он старался не вспоминать.
Однако к одной теме он возвращался постоянно – кто его заказал? Выводы были неутешительны – скорее всего, это был кто-то из своих. Думать так ему не хотелось. Всякая борьба надоела и казалась теперь бесцельной, ибо каждая новая победа только умножала число врагов.
"Федя прав, – думал он, – когда утверждает, что в человеческом обществе каждый охотник рано или поздно сам становится предметом охоты". Белов так изменился, вернее, его взгляды так изменились, что он сам перестал себя узнавать. Ему было стыдно за историю с Кавериным, Бакеном, и множество других историй, в которых он вел себя, как животное. Одновременно он понимал, что эта перемена связана с тем, что он выпал из обоймы, из системы, из всех систем, освободился от них. Он "подсел на волю", как и большинство живущих на свалке бомжей.
Как-то раз в разговоре с Витысом Саша заметил, что убивая себе подобных, человек сам теряет право на жизнь. Они как раз в Лениной бытовке за стаканом водки обсуждали вопрос, надо ли мстить обидчикам или отложить это дело до Страшного суда, который не известно еще, состоится ли.
Слушая рассуждения Белова, Витек разозлился и вышел из себя.
– Ты не гони! – возмутился он. – Разве ты не хочешь узнать, кто в тебя стрелял? И мочка-нуть в свое удовольствие? Не поверю!
Белов многозначительно поднял указательный палец и убежденно сказал.
– Не хочу. Я бы ему за это еще и стакан налил. Понимаешь, я в тот момент оказался в полном тупике. Хоть сам стреляйся. А тут добрый человек нашелся. Шмальнул и к вам сюда привез. Я теперь своей жизнью живу, для себя, и назад возвращаться не собираюсь.
Витек, сидевший на койке Белова, встрепенулся и чуть было не выплеснул водку на себя.
– Так ты непротивленец, как граф Толстой, стал? Подставляешь щеку под второй удар? А если тебя не по щеке ударили, а ногу отрубили, что же, вторую подставлять прикажешь?
Белов в ответ заметил, что если любую мысль доводить до крайности, ничего из этого, кроме идиотизма, не выйдет. А прощать надо, это вроде психотерапии, снимает груз с души.
– Знаешь, Серый, – сказал Витек со скептической улыбкой, – о прощении мне притчу рассказывал отец Дмитрий,
