губах появилась легкая, чуть нахальная усмешка. — А приехал, сказать по правде, отдохнуть. Уж больно в столице воздух тяжелый стал от бумаг да счетов. Захотелось, как в старину говорили, «размять косточки», да делам твоим государевым подсобить, чтобы отдых этот не впустую прошел.
Петр буравил меня взглядом, силясь понять, издеваюсь я или говорю серьезно. Наконец, его губы дрогнули и расползлись в кривой ухмылке. Он оценил дерзость.
— Отдыхать он приехал… Ну-ну, работник. Вот вечером на совете и отдохнешь. Ступай.
Вечер. Та же промерзшая землянка. На военном совете царила атмосфера похорон. Старые генералы во главе с фельдмаршалом Шереметевым сидели, вжав головы в плечи, с каменными лицами. В их молчании читались усталость и бессилие. Мрачный Петр мерил шагами тесное пространство от стола до двери, и от его тяжелой поступи со стен, казалось, осыпалась сухая глина.
Особняком, у самого входа, выделялась фигура, вносившая диссонанс в эту картину казенной военной тоски. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и пронзительным, чуть прищуренным взглядом степняка. Простой казачий чекмень сидел на нем с куда большим достоинством, чем на иных вельможах — их расшитые золотом мундиры. Это был Игнат Некрасов, атаман донцов, прибывший накануне с небольшой делегацией. Он холодно наблюдал и не тонул в общем унынии.
— Так что же, господа генералы? — наконец пророкотал Петр, застыв у карты. — Какие будут мысли? Доколе будем тут сидеть да комаров носом бить?
Шереметев тяжело вздохнул, будто поднимая непосильный груз.
— Штурм, Государь, без подкреплений и достаточного числа пороха — не желателен, — голос фельдмаршала был безжизненным. — Положим тысячи людей, а стены их и не поцарапаем. Надобно ждать, пока дороги подсохнут, подтянуть резервы…
— Ждать! — выплюнул Петр. — Опять ждать! Пока мы тут просиживаем штаны, турка все ходы и выходы заложит, а половина армии от хворей поляжет!
Напряженную тишину разрезал тихий, с легкой хрипотцой голос.
— А чего в лоб-то лезть, Государь-батюшка? — спросил Некрасов. — Стена — она для пехоты да пушек преграда. Для вольного коня и степь — дом родной.
Все головы, как по команде, повернулись к нему.
— Позволь моим казакам дело делать, — продолжил он, подходя к карте. Его мозолистый палец уверенно лег на тонкие нити дорог, ведущих к Азову с юга, отрезая крепость от мира. — Высвободятся силы, а мы им всю торговлю перекроем. Ни один обоз с провиантом, ни один отряд с подмогой не дойдет. Будем их ночами беспокоить, коней уводить, дозоры резать. Через месяц они сами от голода взвоют и ворота тебе настежь откроют. Нам много не надо. Лишь одно твое слово, что воля наша казачья порушена не будет. Что как жили мы на Дону по своим законам, так и дальше жить станем.
Петр нахмурился, желваки заходили на его щеках. Снять с той стороны часть армии и поставить на штурм? Но ведь признать казачьи вольности — все равно что позволить существовать государству в государстве. Пока он мучительно размышлял, я вдруг поймал ускользающую мысль.
Некрасов. Игнат Некрасов. Сознание обожгло. Булавинщина. Восстание. Удар в спину в самый неподходящий момент. Если это полыхнет сейчас, пока армия увязла под Азовом, это катастрофа. Развал фронта, тысячи бессмысленных жертв. Мне нужно понять, когда. От этого зависит слишком многое. Вот он, один из будущих вождей, стоит передо мной и предлагает союз. Ирония судьбы или уникальный шанс предотвратить грядущий кошмар?
— Быть по-твоему, атаман, — наконец выдавил Петр. — Действуй. А о вольностях поговорим после победы.
Некрасов чуть заметно усмехнулся в усы. Он получил именно тот ответ, который ожидал.
Чуть поздне в большом шатре, раскинутом для высших офицеров, гремел пир. Пытаясь поднять упавший дух армии, государь велел выкатить бочки с вином и зажарить несколько быков. Стоял гул голосов, звенели кубки, однако над всем этим висела фальшивая нота натужного веселья. Из своего угла я механически отбивался от любопытных вопросов офицеров и наблюдал за этим театром.
Сквозь суету и пьяные выкрики ко мне проскользнула Екатерина. Это уже не была прежняя Марта Скавронская, боевая подруга царя. В ее осанке, да и во взгляде, в том, как уверенно и властно она держалась, проступила будущая Императрица.
— Тяжело тебе, Петр Алексеевич, с дороги-то сразу в пекло, — начала она с простой, обезоруживающей заботы.
— Ничего, ваше величество, не привыкать, — ответил я, кланяясь Государыне.
Он взмахнула ручкой, позволяя мне не сгибать спину. Присев рядом на скамью, она словно бы отгородила нас невидимой стеной от общего шума.
— Ты на веселье это не смотри, — ее голос стал тише, серьезнее. — Это все для Государя. А на деле — тоска в полках смертная. Ему правду не говорят, боятся. Вчера вечером Шереметев у меня в шатре плакался, просил замолвить словечко, чтобы Государь его в отставку отпустил. Старик сломался, он боится.
Она смотрела на меня с грустной улыбкой. Это был как какой-то доклад. А ведь передо мной сидела самостоятельная и очень серьезная политическая сила. И эта сила, по какой-то невероятной причине, была на моей стороне. Или наш предыдущий разговор тет-а-тет так сильно на нее повлиял?
— Спасибо, Катерина Алексеевна, — мой голос был едва слышен за гулом пира. — Эта правда сейчас важно для понимания ситуации.
Она коротко кивнула.
— Ты ему скажи, — прошептала она, наклонившись еще ближе. — Тебя он послушает. Он зол, измотан, но твоему уму он верит больше, чем генеральским эполетам. Только найди слова верные.
С этими словами она легко поднялась и так же незаметно скользнула обратно к царскому столу, оставив меня наедине с тяжестью полученных знаний. Армия не просто устала — она на грани надлома. А значит, мой «Шквал» может быть единственным лекарством, шоковой терапией, способной вернуть им веру. Или ядом, который их добьет. Но ведь СМ-2 в промышленных масштабах сейчас не изготовить. Как же бесила эта ситуация.
Царскую ставку я покинул, когда ночь уже полностью вступила в свои права. Официальный пир, призванный поднять боевой дух, закончился, оставив после себя тягостные мыси. Каждый глоток дорогого рейнского вина казался пресным, а натужный смех генералов — фальшивым до зубовного скрежета. Разговор с Екатериной стал последним гвоздем в крышку гроба моих иллюзий. Армия была уставшей, она была больна.
Я брел к своей палатке, тяжело проваливаясь в подмерзшую грязь, когда мое уединенное шествие прервала знакомая фигура, вынырнувшая из темноты.
— Петр Алексеич! Куда ж ты на боковую?
