лапкой перед глазами, в темноте спальни — когда мама выключает торшер. И вовсе не надо выглядывать в окно, чтобы увидеть двух Оле-Лукое, которые как два всадника, два следователя из одной конторы, скачут во тьме.
Для этого зрелища, как известно, «Оле-Лукойе приподнял Яльмара, поднес его к окну и сказал:
— Сейчас увидишь моего брата, другого Оле-Лукойе. Люди зовут его также Смертью. Видишь, он вовсе не такой страшный, каким рисуют его на картинках! Кафтан на нём весь вышит серебром, что твой гусарский мундир; за плечами развевается черный бархатный плащ! Гляди, как он скачет!
И Яльмар увидел, как мчался во весь опор другой Оле-Лукойе и сажал к себе на лошадь и старых и малых.
Одних он сажал перед собою, других позади; но сначала всегда спрашивал:
— Какие у тебя отметки за поведение?
— Хорошие! — отвечали все.
— Покажи-ка! — говорил он.
Приходилось показать; и вот тех, у кого были отличные или хорошие отметки, он сажал впереди себя и рассказывал им чудную сказку, а тех, у кого были посредственные или плохие, — позади себя, и эти должны были слушать страшную сказку.
Они тряслись от страха, плакали и хотели спрыгнуть с лошади, да не могли — они сразу крепко прирастали к седлу.
Но ведь Смерть — чудеснейший Оле-Лукойе! — сказал Яльмар. — И я ничуть не боюсь его!
— Да и нечего бояться! — сказал Оле. — Смотри только, чтобы у тебя всегда были хорошие отметки!»
Тогда, в мире советских книжек и адаптированных переводов было тепло и хорошо, как в материнской утробе, и всадник в ночи не пугал.
А вот в той газетной статье правильный человек говорил, что невозможно представить себе тот ад, в который превратишь жизнь в погоне за хорошими отметками, что нельзя позволять никому, никому-никому брызгать тебе в глаза сладким молоком. И что очень осторожно нужно относиться к тем взрослым, что подкрадываются к тебе сзади начинают легонько дуть тебе в затылок.
Пойду, освежу себе голову коньяком.
Извините, если кого обидел
30 марта 2005
История про Андерсена (II)
Как у настоящего сказочника, у Андерсена беспорядок начинался с имени. То он был Ганс Христиан, то Ханс Кристиан.
И не поймёшь — Христиан Теодор перед тобой, или Теодор Христиан.
Из историй про детство Андерсена мне понравилась одна — он часами мог сидеть у норки крота, подкарауливая тот момент, когда крот вылезет на поверхность.
Дальше начинается в общем-то известная биография — небогатая, если не сказать бедная семья, остров Фрюн, который он покидает ради Копенгагена в четырнадцать лет непрерывный литературный труд и путешествия, смерть в зените славы. Гроб плывет по запруженным людьми улицам датской столицы.
Массовая культура устроена таким образом, что она напоминает котелок, висящий над огнём — закипит суп, польётся через край и станет тише огонь. Пройдёт время — и это повторится, если содержимого в котелке достаточно много, и если угли общественного интереса ещё не остыли.
Так случалось со многими сказочниками — чем выше их пьедестал, чем чаще они упоминаются — тем чаще массовая культура выворачивает явление наизнанку.
Точно так же, как Кэрролла снисходительно упрекали в педофилии, так и дневники Андерсена цитировали с разными намёками и ухмылками. То ли педофил, то ли гомосексуалист, то ли извращенец, почти наверняка — девственник. (Что по нынешним меркам уж точно извращение).
Перечисляют короткий список его платонических романов, — они известны. И даже давным-давно хороший русский писатель Паустовский окончательно адаптировал Андерсена к стране, где не было секса, посадил в романтическую карету и всунул в руки сусальную розу.
Теперь раскрепощённое общество с удивительным удовольствием выискивает некий изъян в кумире, будто уравновешивая популярность. Единственным типом текстов, избежавшим этого обстоятельства, остаётся, кажется, Святое Писание да фольклор. Впрочем, к Святому Писанию, уже давно подступаются.
А из Андерсена получается сразу два сказочника — добрый Ганс Христиан и строгий Ханс Кристиан, милый Оле-Лукойе и его страшный брат, недотёпа-учёный и его зловещая тень.
Что можно сказать определённо — так это то, что Андерсен был меланхоликом. И уж наверняка не считал себя детским писателем — нет, он не отказывался от сказок, но писал много, упорно. Он считал себя просто писателем — и ограничение читательского возраста было для него обидным. Да только романические (и романтические) опыты просеялись куда-то, а примерно сто семьдесят сказок остались на гвардейской полке мировой литературы.
Извините, если кого обидел.
30 марта 2005
История про Андерсена (III)
Сказки Андерсена, между тем, очень странная вещь — их легко записывают в людоедские, и с тем же успехом — в истинно христианские, советские и интернационально-детские.
Прежде всего, в них практически отсутствует happy-end. Только тут и есть ещё одна обманка — концы этих сказок вполне счастливые. И даже когда собаки, подчиняющиеся огниву, убивают потенциального тестя-короля с его государственным соседом, когда Маленький Клаус топит Большого Клауса когда деты хоронят мёртвые цветы в картонном гробике, когда бедняга Йоханнес идёт по свету с мертвецом, а потом приносит принцессе голову её возлюбленного-тролля, когда тело русалочки превращается в морскую пену, оттого что она не нужна на земле, когда горят в печке оловянный солдатик и танцовщица
— Он ещё попадёт туда! — сказала Смерть — это был крепкий старик с косой в руке и большими чёрными крыльями а спиной. И он уляжется в гроб, но не сейчас. Я лишь отмечу его и дам ему время постранствовать по белу свету и искупить свой грех добрыми делами! Потом я приду за ним в тоит час, когда он меньше всего будет ожидать меня, упрячу его в чёрный гроб, поставлю себе на голову и отнесу его вон на ту звезду, где тоже цветёт Райский сад… Лежит в цветочном горшке череп убитого, и все мертвы, как в последней сцене «Гамлета», только эльф розового куста ходит среди трупов, будто Фортинбрас.
Вот палач рубит ноги девочке, что так хотела ходить в красных башмаках — но это мало помогает делу, ноги всё равно пляшут перед её носом, пока сердце её не разорвётся. И принцесса говорит перед свадьбой жениху-тени, что сущее благодеяние избавить его двойника от той частицы жизни, какая ещё есть в нём, и «подумать хорошенько, так по-моему, даже необходимо покончить с ним поскорее и без шума». Замерзает в новогоднюю ночь девочка со спичками, мать заламывает руки и на коленях молит Творца: «Не внемли мне, когда я прошу о чём-либо, несогласном с твоею волей! Не
