— Довольно! — гордо перебил его капитан, снимая свою маску.
— О! как он хорош! — вскричала Лизи.
— Прошу господина Шторкгауса избавить меня от всяких упреков и доводов! Вероятно, вам дан приказ отвести меня в Нонненбург, как только я буду отыскан! Ну, вот, и достаточно было бы сказать мне об этом. Я готов, едем.
— Если вашему величеству будет угодно, то мы поедем туда завтра.
— Почему?
— Теперь уже поздно, и ваше величество утомилось бы ночным путешествием.
— Не сами ли вы стремились поскорее успокоить тревогу моей матери? — иронически сказал маленький человек.
— Ее тревога скоро минует — я уже послал курьера в Нонненбург.
— Очень хорошо, сударь. Но где же мы будем спать эту ночь?
— Здесь, если так угодно будет вашему величеству.
— В этих развалинах!
— Быть может, в подземельях! — спросил лейтенант Карл, выдвинув свое смеющееся, открытое и радостное детское личико.
— Этот замок, называемый Лилиенбургом, — важно проговорил Шторкгаус, — принадлежит эрцгерцогине Лизи; а мадемуазель Арминия Циммерман, первая фрейлина, сказала мне, что она сочтет для себя счастьем, предложить свое гостеприимство вашему величеству.
— В таком случае, пойдемте в замок, сударь.
И маленький капитан, в сопровождении своих сконфуженных товарищей, вошел под своды мрачного портика, идя между двойным рядом факелов.
Лизи побежала вслед за ним.
— Так вы, значит, не вор?
— Нет, — ответил он.
— Как вас зовут?
— Фридрих.
— А еще?
— Тюрингский.
— Князь Фридрих! — воскликнула она.
— Да.
Лиза расхохоталась.
— Ах! вот забавно-то!
— Что же?
— Вы мой кузен. Да, правда, так как меня зовут Лизи; знаете, дочь умершего маркграфа?
И, продолжая смеяться, маленькая эрцгерцогиня бросилась на шею к своему царственному, кузену.
Водворение этой детской группы в старом жилище не обошлось без затруднений; Лизи требовала, чтобы Фридриха поместили в ее комнате, вместе с ней; с трудом удалось заставить ее понять все неприличие этого требования — конечно, для нее, как герцогини; — у ней сохранились на этот счет воспоминания, вынесенные ею из птичьего двора и леса, об общих жердочках и общих птичьих гнездах; и она, рассердившись, ушла в угол. Затем, мадемуазель Арминия уступила свою молельню князю Тюрингскому; а Карл с другими пажами улегся спать, действительно, в подземелье. Там они рисковали схватить насморк, но зато это была чудная ночь романтических приключений.
Глава десятая
На следующий день Шторкгаус нашел удобным не отправляться в путь прежде, чем получит новый приказ от княгини Теклы. Курьер вернулся с письмом от нее. Мать Фридриха выражала желание, чтобы гувернер оставался с ним в Лилиенбурге, прося его пробыть там еще несколько дней, так как присутствие ребенка было бы не совсем удобно, ввиду происходивших в Нонненбурге важных событий.
И действительно, там происходили очень важные события, сопровождавшиеся катастрофами.
Уже в течение двух лет, красавица Мона Карис играла роль Помпадур при Тюрингском дворе, предварительно, игравшая роль Сильфида в театре Порт-сен-Мартин. Достаточно было Фридриху I-му один раз увидеть эту фантастическую девушку, чтобы безумно влюбиться в нее, а за ее особенные манеры в танце фанданго он передал, через руки самой королевы крупные четки канониссы монастыря Терезы. Влюбленная и сумасбродная, она приводила в экстаз и в смущение мрачную Тюрингию; она и разорила ее, правда, но разорялась и сама, так что, позднее, она говорила: «когда я приехала в Нонненбург, у меня было сто тысяч франков, но король съел их у меня!»
Таким образом, заставляя давать себе титулы и громадные суммы, приобретая замки и дворцы, ведя игру с министрами, как дети играют с карточными солдатиками, презирая солдат и буржуазию, которые медлили снимать перед ней свои шапки, она скоро вооружила против себя весь двор и почти даже весь город. Либералка настолько же, насколько свободная в обращении, она, правда, изгнала иезуитов и почти уничтожила цензуру; но тюрингцы не придавали этому никакого значения, так как этот народ не хотел быть ничем обязанным этой женщине. Одно обстоятельство довершило всеобщее раздражение против нее: Мона Карис, которую воспевали за кружкою пива студенты различных корпораций, голубые, черные, зелёные и желтые — придумала устроить студенческую ассоциацию из студентов, носивших красные околыши; то были, преимущественно молодые дворяне, готовые умереть за нее, потому что у нее были глаза с огоньком и притом, она принимала их у себя по утрам, только что выйдя из алькова в кружевном, до того прозрачном платье, что оно казалось какою-то дымкой, наброшенной на белоснежное, розоватое тело.
Понятно, красные околыши возбудили к себе ненависть желтых, зеленых, черных и голубых; это послужило поводом к оскорблениям, вызовам и дуэлям. Мона Карис была мужественна и однажды вечером, когда ее любимцы были окружены своими врагами в одном кабачке предместья, она прибежала в бальном платье, бросилась в свалку, с громкими криками: «Продажные твари! Грязные крысы!» и, с пистолетом в руках она стала освобождать первые ряды красных околышей, в то время, как граф Гирштейн нес шлейф ее платья, которое мешало ей в битве!
Но в это происшествие вмешался народ; ссора перешла в сильнейший мятеж, готовый перейти в революцию, так как именно, в эту эпоху во Франции происходило брожение умов и требование свобод. В ту же ночь Мона Карис принуждена была выехать из Нонненбурга, в карете, в которой четыре полицейских агента заменяли при ней места придворных куртизанов, а ее старый любовник отказался от короны, сказав: «Если закон так мало уважается, что народ силой врывается во дворец своего короля, то самое лучшее, что можно сделать, это проститься с ним и уехать».
Правда, не откажись Фридрих I сам от престола, его заставили бы неизбежно отказаться от него. Но тюрингцы мало выиграли этой победой; они освободились от короля, но не успели отделаться от королевской власти вообще; и на престол Тюрингии взошел Иосиф II, сын изгнанного старика и муж принцессы Теклы.
Среди этих переворотов, принцесса вовсе не беспокоилась о странном ребенке, который ушел разыгрывать роль Карла Моора на большой дороге, в своей кофейного цвета шелковой курточке; раз сделавшись королевой, она не заботилась о нем более; у нее был другой сын, принц Вольф, который тогда еще не имел привычки ни наряжаться в одежду архиепископа, чтобы купаться в пруду замка Сирен, ни одеваться в одну сорочку для приема посланников. А так как Фридрих был в Лилиенбурге, то и мог оставаться там, сколько ему вздумается; ведь, он добивался свободы! так вот — теперь она ему предоставлена; а свежий воздух гористой местности охладит, быть может, горячий пыл детского мозга.
