На обед он поджарил свиные ребрышки и съел макароны с овощной подливкой, которые оставила в холодильнике его сестра Дебби, пока он был на работе. Сэм стоял на столе рядом с его тарелкой и отказывался клевать свои зерна и морковку.
— Сэм любит Джо, — проскрипела птица.
— Тебе нельзя есть ребрышки, парень.
— Сэм любит Джо!
— Нет, не дам.
Сэм поморгал желто-черными глазками, поднял клюв и изобразил трель телефонного звонка.
— Ты же знаешь, я не покупаюсь на эти штучки. — Джо цеплял на вилку макароны, чувствуя себя нехорошим дядькой, который дразнит двухлетнего малыша мороженым. — Ветеринар сказал, что тебе надо поменьше есть и побольше заниматься гимнастикой, иначе у тебя заболит печень.
Сэм взлетел к хозяину на плечо и приложил свою пернатую головку к его уху.
— Хор-рошая птичка! — проговорил он.
— Ты толстый.
Весь обед Джо оставался непреклонным и не кормил Сэма, но когда тот выдал любимую фразу Джо из фильма с Клинтом Иствудом, он смягчился и дал ему кусочки сырного пирога Энн Камерон. Энн не обманула: пирог и вправду оказался вкусным. Надо будет за это угостить ее кофе. Джо попытался вспомнить Энн в детстве и смутно увидел девочку в очках в проволочной оправе, которая сидела на одной из изумрудно-зеленых бархатных кушеток в доме своих родителей и смотрела на него, пока он дожидался ее сестру Шерри. Ей тогда было лет десять — она на шесть лет младше его. Почти ровесница Габриэль.
Мысль о Габриэль вызвала тупую боль в голове. Джо ухватил переносицу большим и средним пальцами, пытаясь сообразить, что ему делать с этой женщиной, но придумать ничего не смог.
Когда закатное солнце окутало долину сумеречным светом, Джо поместил Сэма в его клетку и вставил в видеомагнитофон кассету с «Грязным Гарри». Если не считать Джерри Спрингера в картине «Слишком горячо для телевидения», это был почти единственный фильм, который нравился Сэму. Раньше Джо пытался пристрастить своего попугая к диснеевским мультикам, «Улице Сезам» или купленным им образовательным кассетам, но все бесполезно — Сэм был фанатом Джерри Спрингера, и, как большинство родителей, Джо потакал его увлечению.
Он подъехал к небольшому кирпичному дому на другом конце города и припарковал свой «бронко» у бордюра. На крыльце, над парадной дверью, сиял розовый свет. Несколько вечеров назад лампочка была зеленой. Интересно, что бы это значило? Впрочем, Джо решил не вдаваться в такие подробности.
Лужайку и тротуар перебежала пара белок. Зверьки взметнулись на древний дуб, покрытый грубой корой, остановились на середине ствола и уставились на Джо, загнув концы своих пушистых хвостиков и о чем-то взволнованно стрекоча между собой, точно боясь, что он украдет их съестные припасы. Белок он любил еще меньше, чем кошек.
Джо подошел к двери Габриэль и стукнул три раза. Дверь отворилась. Девушка стояла перед ним в широкой белой рубашке, застегнутой спереди на пуговицы. При виде его ее зеленые глаза округлились, а лицо покрылось густым румянцем.
— Джо? Что ты здесь делаешь?
Прежде чем ответить на этот вопрос, он оглядел ее с головы до пят — от светло-каштановых локонов, забранных в хвост на макушке, до веревочки с бисером, повязанной на лодыжке. Она закатала рукава до локтей, а полы рубашки кончались примерно на дюйм выше голых коленок. Больше на ней ничего не было, если не считать разноцветных пятен краски.
— Мне надо с тобой поговорить, — сказал Джо, вновь подняв глаза к ее все больше пламенеющим щекам.
— Сейчас? — Она оглянулась назад, как будто он застал ее за каким-то незаконным занятием.
— Да. Что ты сейчас делаешь?
— Ничего! — поспешно выпалила она с виноватым видом.
— На днях я растолковал тебе, чтобы ты не мешала расследованию, но ты, должно быть, не совсем меня поняла. Поэтому повторяю еще раз: перестань выгораживать Кевина.
— Я его не выгораживаю. — Свет, падавший сзади, отражался от ее волос и обрисовывал под рубашкой контуры пышной груди и стройных бедер.
— Ты отказалась прийти к нему завтра на вечеринку» Я принял его приглашение от нас обоих.
— Я не хочу туда ходить. Мы с Кевином друзья и деловые партнеры, но за пределами салона мы не встречаемся. Я всегда считала, что так лучше.
— Плохо.
Джо ждал, когда она пригласит его в дом, но так и не дождался. Девушка скрестила руки и тем самым привлекла его внимание к мазку черной краски на ее левой груди.
— Друзья Кевина — недалекие люди. Мы не очень хорошо проведем время.
— Мы идем туда не затем, чтобы хорошо провести время.
— Ты что, собираешься искать у него в доме картину Моне?
— Да.
— Ладно, только чтобы больше — никаких поцелуев!
Он качнулся на каблуках и посмотрел на нее из-под опущенных век. Что ж, это требование было вполне резонным, но оно вызвало в нем странное раздражение.
— Я же просил тебя не воспринимать это как личное.
— Я и не воспринимаю, но мне неприятно.
— Неприятно — что? Целоваться со мной или не воспринимать это как личное?
— Целоваться с тобой.
— Неправда! Ты просто таяла в моих объятиях.
— Тебе показалось.
Он покачал головой и сказал с улыбкой:
— А я так не думаю. — Она вздохнула.
— Это все, что вы хотели мне сказать, детектив?
— Я заеду за тобой в восемь. — Он повернулся, чтобы уйти, но оглянулся через плечо: — Да, вот еще что, Габриэль.
— Я слушаю.
— Надень что-нибудь посексуальнее.
Габриэль закрыла дверь и привалилась к ней спиной. Голова кружилась, колени подгибались от слабости. Она глубоко вздохнула и прижала руку к сердцу, которое грозило выпрыгнуть из груди. Его появление в ее доме в данный момент времени было весьма странным и пугающим совпадением.
Сегодня днем, уйдя из своей палатки, она испытала непреодолимое желание опять его нарисовать — на этот раз стоящим в окружении своей красной ауры, обнаженным. Вернувшись домой после удачного дня, проведенного на фестивале «Кер», она немедленно отправилась к себе в студию, подготовила холст и, набросав карандашный эскиз, нарисовала его лицо и сильное мускулистое тело. Только она взялась изображать гениталии Джо, вдохновленная микеланджеловским Давидом, как он постучал в дверь. Когда она увидела его на пороге, ее охватил страх. Ей показалось, что он каким-то образом узнал, чем она сейчас занимается. Она устыдилась, словно подглядывала за ним голым, а он ее на этом поймал.
Габриэль не верила в судьбу. Она была убеждена в господстве свободной человеческой воли, однако ее охватило недоброе предчувствие, а на затылке зашевелились волосы. Она оттолкнулась от двери и пошла к себе в студию. Габриэль сказала Джо, чтобы он больше ее не целовал, и эта просьба была искренней. За последнюю неделю она научилась ему лгать — это оказалось проще, чем она думала, — но лгать самой себе она не могла. Странно, когда он стоял рядом с ней, овевая своим дыханием ее щеку и нежно касаясь губами ее губ, она не испытывала неприязни. Да что там скрывать — ей было очень приятно!
