хотелось напомнить кузену, какой именно пример она пытается ему подавать в этом отношении: сама Роза не прикасалась к спиртному, и все мальчики это знали. Она задумчиво крутила на запястье свой браслет – прелестную гирлянду незабудок из бирюзы, – и тут даритель подошел к ней снова, по-прежнему пребывая в отличном настроении.
– Милая моя скромница, вид у тебя такой, будто ты готова разбить все чаши с пуншем в этом городе, дабы спасти нас, молодых весельчаков, от завтрашнего похмелья.
– Да уж следовало бы, потому что похмелье – враг веселья. Чарли, милый, не сердись, но ты лучше меня знаешь, что для людей твоего склада сегодня день опасный, так что будь, пожалуйста, осторожен, хотя бы ради меня! – добавила Роза, и в голосе зазвучала незваная нежность, ибо невозможно было, глядя на стоявшего перед ней галантного красавца, отогнать чисто женскую мечту о том, чтобы он навеки остался таким же молодым и отважным.
Чарли увидел в ее глазах, никогда не смотревших на него с неприязнью, новоявленную нежность, придал этому факту совершенно несоразмерное значение и с неожиданным пылом возгласил:
– Ну конечно, счастье мое!
Жар, запылавший на его щеках, перекинулся и к ней на щеки – в этот момент Розе показалось, что она в состоянии полюбить этого кузена, который так охотно принимает ее советы и так отчаянно нуждается в благотворном влиянии, которое сделает из него достойного человека. Мысль сверкнула молнией и угасла, но сердце забилось сильнее, как будто давняя привязанность затрепетала на грани некоего иного чувства, и в результате в Розе проснулась ответственность, которой она никогда раньше не ощущала. Повинуясь внезапному импульсу, она произнесла с милой смесью серьезности и игривости:
– Если я стану носить этот браслет, чтобы помнить о тебе, дай мне слово носить вот это, чтобы помнить свое обещание.
– И тебя помнить тоже, – прошептал Чарли, склоняя голову, чтобы поцеловать две ручки, вставившие белую розочку ему в петлицу.
Именно в этот занимательный момент в парадную гостиную вошел новый гость (надо сказать, что бабушка Биби давно уже деликатно удалилась). Роза обрадовалась тому, что их прервали: она пока не до конца разобралась, что творится у нее в сердце, и боялась, что внезапный порыв заведет ее слишком далеко. Что же до Чарли, он сообразил, что ему испортили чрезвычайно многообещающий момент, поэтому бросил на новоприбывшего отнюдь не благожелательный взгляд и прошептал:
– До скорой встречи, моя Роза, вечером загляну осведомиться, как ты пережила этот утомительный день.
После чего Чарли удалился, столь холодно кивнув бедному Фун-Ши, что добродушный азиат стал гадать, не нанес ли ему ненароком какого смертельного оскорбления.
У Розы не было времени проанализировать зарождавшиеся в душе новые чувства, потому что мистер Токио немедленно подступился к ней с поздравлениями, в которых китайская обходительность уморительно сочеталась с американской скованностью; впрочем, он даже и шляпу не успел снять, как Джейми завопил с поразительной энергичностью:
– А вот и еще один! Ну ничего себе!
Гости шли косяком несколько часов подряд, и дамы самоотверженно оставались на своем посту до позднего вечера. Потом тетя Джесси отправилась домой в сопровождении очень сонного сыночка, а бабушка Биби, совершенно выдохшись, ушла спать. Доктор Алек возвратился не поздно – среди его друзей не было людей света, – но за ним срочно прислала тетушка Сара, и он повиновался со свойственным ему добродушием. Собственно, к таким призывам он успел привыкнуть, потому что миссис Сара перепробовала множество опасных недугов и наконец остановилась на болезни сердца – простейшем способе держать всех окружающих в постоянной тревоге: сообщение, что она при смерти, стало для них обычным делом. К сердцебиениям можно привыкнуть, как и ко всему на свете, так что особой тревоги доктор не испытывал, но на призыв всегда откликался и прописывал какое-нибудь безобидное снадобье, сохраняя благорасположенность и трезвомыслие.
Роза устала, но спать ей не хотелось, нужно было обдумать сразу несколько вещей, поэтому она не легла, а уселась у камина в кабинете и стала дожидаться прихода дядюшки, а с ним, возможно, и Чарли – хотя вряд ли он появится в столь поздний час.
Видимо, сердцебиение у тети Сары случилось особенно неприятное, потому что настала полночь, а доктор так и не вернулся, и Роза собиралась уже отправиться на боковую, когда услышала, как кто-то пытается открыть дверь в прихожую.
«Бедняжка! – подумала она. – У него руки так замерзли, что он не может попасть ключом в замочную скважину».
– Это ты, дядя? – добавила она, сбегая вниз, потому что Джейн отличалась медлительностью, а ночь выдалась не только ясная, но и студеная.
– Да, – прозвучал ответ.
Дверь распахнулась, однако вошел не дядя Алек, а Чарли, который немедленно осел на один из стульев в прихожей и остался сидеть, не сняв шляпы, потирая голые руки и мигая, как будто свет его слепил; при этом он бормотал торопливо и прерывисто:
– Я же сказал, что приду, оставил парней дальше провожать старый год, у них там, знаешь ли, отменно весело. Но я своего слова никогда не нарушаю, так что вот он я. Ангел в голубом, ты уже всех сразила?
– Тише! Официанты еще не ушли. Давай-ка в кабинет, согреешься у огня – ты совсем замерз, – сказала Роза и пошла вперед, чтобы придвинуть кресло к камину.
– Ну ничуточки тут не теплее, зато удобно. А где дядя? – спросил Чарли, который шагал за ней следом, так и не сняв шляпу, засунув руки в карманы и не отводя глаз от белокурой головки.
– За ним прислала тетя Сара, я не ложилась – хотела узнать, как она там, – сказала Роза, старательно вороша угли.
Чарли засмеялся и привалился к углу библиотечного стола.
– Бедный дядя! Умерла бы уж она поскорее, пока совсем его не измотала. Дать ей разочек побольше эфира – и пусть отправляется в дальнюю дорожку.
– Не смей такого говорить. Дядя считает, что воображаемые недуги подчас столь же мучительны, как и настоящие, – вскинулась Роза, оборачиваясь к кузену с недовольным видом.
До того она не успела его толком разглядеть – робела после их утреннего разговора. Его вид и поведение изумили ее не меньше, чем его слова, и выражение ее лица стремительно изменилось, напомнив Чарли, что нельзя забывать о манерах. Он встал, поспешно стащил с головы шляпу и остался стоять, глядя на Розу непривычно неподвижным, но при этом рассеянным взглядом и продолжая говорить столь же торопливо и отрывисто, как будто, единожды начав, уже не мог остановиться:
– Прости, шутки у меня не высшего пошиба, больше так не буду.
