У меня от жара в комнате что-то голова кружится, я, наверное, простудился. Холодно, промерз совсем, хотя мчался как оглашенный.
– Надеюсь, не на этом твоем злонравном жеребце? Я знаю, как это опасно – поздно ночью, да еще и одному, – сказала Роза, отступая за кресло, потому что Чарли двинулся к камину, осторожно миновав скамеечку для ног.
– Опасность будоражит, этим она мне и нравится. Никто еще меня не называл трусом, пусть только попробует. Я никогда не отступаю и не позволю какому-то жеребцу собою командовать. Будет пытаться меня сломить, я ему сам шею сломаю. Нет, я это не всерьез, ты ничего такого не подумай, все хорошо. – Чарли рассмеялся, и Розу сильно встревожил его смех, потому что в нем не было ни капли веселья.
– Как прошел день, удачно? – спросила она, пристально глядя кузену в лицо, он же стоял, задумчиво разглядывая сигару и спичку в своих руках и явно сомневаясь, которой из них нужно чиркнуть, а которую раскурить.
– День? А, изумительно. Тысячи две визитов, славный ужин в клубе. Рэндал у нас поет не лучше вороны, но я славно утер ему нос, когда попытался спеть нашу старую добрую:
Смеяться лучше, чем вздыхать…[31]
И Чарли в полный голос затянул вакхическую мелодию, поводя спичечным коробком и, видимо, пытаясь тем самым изобразить, как он утер нос Рэндалу.
– Тш-ш! Ты бабулю разбудишь! – воскликнула Роза голосом столь повелительным, что Чарли умолк на половине рулады, уставился на нее пустым взглядом и извиняющимся тоном произнес:
– Просто хотел показать, как полагается петь эту песню. Не сердись, душечка, посмотри на меня так, как смотрела утром, – и клянусь, я больше в жизни не спою ни одной ноты, если только ты не попросишь. Просто я слегка навеселе, мы хором выпили за твое здоровье, и они все меня поздравляли. Я сказал, что пока еще не объяснился. Стоп, не хотел я про это упоминать. Ну, не важно, я вечно попадаю впросак, но ты неизменно меня прощаешь, ты ведь такая добрая. Прости и сейчас и не сердись, мое сердечко.
И, уронив вазу, он внезапно прянул вперед, заставив Розу отшатнуться за спинку кресла.
Она не сердилась, но была поражена и перепугана, ибо успела сообразить, в чем дело, и побледнела так, что даже Чарли это заметил и попросил прощения, прежде чем она бросит ему слова укора.
– Поговорим завтра. Час совсем поздний. Прошу тебя, иди домой, а то дядя скоро вернется, – сказала Роза, стараясь придать тону естественность, но выдав себя дрожью в голосе и горькой тревогой в глазах.
– Да-да, пойду, ты устала, завтра все поправим. – Слово «дядя» вроде бы ненадолго прояснило ему сознание, и Чарли двинулся к двери, однако походка его была столь нетверда, что уже сама по себе выдала бы позорную правду без всяких слов. Впрочем, достичь двери он не успел: его остановил перестук колес, он вслушался привалившись к стене, и на лицо его наползло выражение отчаяния, смешанное с лукавством.
– Брут, негодник, сбежал, и куда теперь мне податься? Домой мне не дойти, слишком голова кружится. Роза, это просто простуда, уверяю тебя, а еще я замерз, да, замерз. Вот, посмотри! Попроси вон этих там мне подсобить, гоняться за негодником нет никакого смысла. Вот только мама перепугается, когда вернется домой! – И, рассмеявшись тем же пустым смехом, Чарли стал нашаривать дверную ручку.
– Нет-нет, не показывайся им на глаза! Никто ничего не должен знать! Останься здесь до прихода дяди, он что-нибудь придумает. Ах, Чарли! Ну как ты мог! Как мог – после твоего обещания? – И, забыв про страх от нахлынувших на нее отчаяния и стыда, Роза подбежала к кузену, отцепила его руку от задвижки и повернула ключ; а потом, поскольку смотреть на эту его бессмысленную улыбку она была не в силах, Роза упала в кресло и закрыла лицо руками.
Ее вскрик, движение, а главное – склоненная головка наверняка отрезвили бы бедного Чарли, но было уже слишком поздно. Он обвел гостиную беспомощным затуманенным взглядом, будто пытаясь отыскать здравый рассудок, стремительно от него ускользавший, однако тепло и холод, возбуждение и бесчисленные тосты за чужое здоровье слишком хорошо сделали свое дело, тут уже разом не протрезвеешь, поэтому, признав поражение, Чарли повернулся и, застонав, упал ничком на диван, превратившись в одно из самых прискорбных зрелищ, которые предстали взору пришедшего нового года.
Роза сидела рядом, спрятав глаза, и к ней внезапно пришло осознание: нечто бесконечно ей дорогое теперь мертво. Трудно поступиться идеалом, который женщины боготворят, ищут и слишком часто находят, осеняя божественным нимбом смертного мужчину, – особенно когда идеал является в облике первого возлюбленного, тронувшего девичье сердце. У Розы только-только зародилось ощущение, что, возможно, именно этот кузен, несмотря на все его недостатки, станет тем героем, которого она давно искала, и мысль о том, что она вдохновит его на лучшую жизнь, делалась ей все дороже, хотя и поселилась у нее в голове совсем недавно. Увы, дивный сон не продлился долго, а пробуждение оказалось столь жестоким! Никогда уже ей не хватит сил окружить эту поверженную фигуру невинно-романтическим ореолом, приписать Чарли те высокие свойства, которые столь любы благородным натурам!
Он лежал, хрипло дыша во внезапно объявшем его сне, который милосердно принес ему забвение, – щеки пылали, волосы разметались, а у ног притулилась розочка, которой никогда уже не вернуть красы и свежести: как он был не похож на бравого красавца, который утром вышел за порог, чтобы к вечеру пасть так низко!
Многие девушки, возможно, простили бы проступок, к которому свет столь снисходителен, но Роза пока еще не научилась предлагать искушение с улыбкой и закрывать глаза на слабости, превращающие человека в скотину. В других этот порок всегда внушал ей неприязнь или омерзение, и как горько было наблюдать его совсем рядом и в столь ужасной форме – сердце ее разрывалось от горя и стыда, а в голове проносились самые что ни на есть мрачные пророчества. Ей оставалось лишь сидеть и скорбеть по Чарли несбывшемуся, глядя на Чарли подлинного с болью в сердце, которая не находила утоления, пока Роза не подняла руки, чтобы облегчить страдания, и случайно не нащупала свои маргаритки – они привяли, но яркие сердцевинки всё горели среди бордовых лепестков, – и тут на них скатились две крупные слезы, а Роза со вздохом произнесла:
– Ах ты ж господи! Похоже, средство от сердечной боли понадобилось мне раньше, чем я думала!
Заслышав дядины шаги, она
