Кого было винить?
В октябре генерал Врангель приказал повесить заместителя начальника станции Царицын, весовщика и составителя поездов. Они за взятки отправляли с воинскими эшелонами частные грузы, задерживали раненых и снаряжение. Бедняги попали под железное колесо, оно изрубило их, но вокруг все оставалось по-прежнему.
Обвинять стрелочников и чиновников можно было до бесконечности.
А виноватый вместе с тем был совсем рядом.
Среди офицеров широко расходились письма Врангеля Деникину с жесткой критикой стратегии Главнокомандующего, не пожелавшего соединиться с армией Колчака.
Некоторые начинали понимать, что национальная Россия в отличие от красной не получила яркой объединяющей идеи, что деникинское правительство, Особое Совещание, — это неопределенная смесь монархистов, либералов, кадетов. Смесь малодейственная.
В середине ноября кадет Астров подал Деникину записку: "Тезисы по вопросу о политическом курсе". Он нарисовал безнадежную картину разложения Белого государства и разрыва связей между народом, армией и торгово-промышленными кругами вкупе с интеллигенцией. Требовались новые идеи, новый курс.
Но кто мог проложить этот курс?
Деникину предстояло совершить немыслимый в его положении выбор: круто повернуть от монархическо-консервативного направления к либеральному. Но это бы означало, что основные силы офицерства его бы не поняли.
Главнокомандующий был зажат историей в тиски. Ему не суждено было из них вырваться, чуда "спасения утопающего в двенадцатибальный шторм" не могло произойти.
Кутеповский корпус отступал.
Сдали Курск, откатывались к Харькову. Отстоять город было трудно фланги были оголены, постоянно была угроза окружения.
Оставляемый войсками город — жалок и беззащитен. Когда уходит одна власть и еще нет другой, наступает короткий промежуток, бездна безвластия. В этот период ни у кого нет защиты, все дозволено, и только Господь взирает с ужасом на грешных людей.
Предчувствие отхода белых повергало Харьков в тоску. Уже бездна обламывала края военного порядка, уже лихие молодцы пытались взламывать пакгаузы и грабить обывателей.
Кутепов распорядился своему конвою и охранной роте обходить улицы и вешать грабителей на месте преступления.
Казалось, что только и остается — расстреливать и вешать двуногих зверей. Полтора года гражданской войны не прибавили никому милосердия и сердечности.
Когда в Пятихатках махновцы окружили вокзал и из пулеметов сквозь окна расстреляли офицерский бал в зале первого класса, они уничтожали не просто золотопогонников, а нечто высшее, чуждо стоявшее над ними.
Высшему не было места в той междоусобице. Оно должно было либо погибнуть, либо опроститься, влезть в другую шкуру.
Кутепов предпочитал до конца оставаться самим собой и не склонять голову перед обстоятельствами. Солдафон? Хорошо, пусть солдафон. Вешатель? Пусть вешатель.
В Харькове к нему шли на приемы и нормальные люди: потребовать или попросить долг у уходящих добровольцев. Так перед ним оказался и главный инженер одного завода, выполнявшего заказы Добровольческой армии; рабочим задолжали за три месяца, а казначейство уже было эвакуировано.
Инженер смотрел на Кутепова без особой надежды. Генерал мог отказать. Кутепов поблагодарил инженера за откровенный разговор, открыл денежный ящик и выдал необходимую сумму. Он был человеком долга и понимал, что пусть они уходят из города, но все-таки они остаются.
Зима была ранняя, морозная. После сдачи Харькова Врангель сменил Май-Маевского. Отступление продолжалось. Часто на станциях можно было видеть раскачивающиеся на телеграфных столбах заиндевевшие трупы с прикрепленными к груди табличками: "Мародер".
Как будто бы возвращались те безысходные дни июльского отступления под Тарнополем, когда Корнилов пытался остановить развалившуюся армию. Впрочем, здесь еще не было краха, был надлом. Наверное, еще можно было вернуть удачу. Еще оставались за спиной армии огромные пространства, еще были храбрые и талантливые командиры — Врангель, Кутепов, Слащев, Барбович, Витковский, Скоблин. Еще не затупились казацкие шашки.
На Дону отступление должно было кончиться. По рекам Тузлов и Самбек, по их притокам были выстроены рубежи обороны с окопами и проволочными заграждениями. Оборонительный пояс окружал Ростов и Новочеркасск, железнодорожные станции и станицы.
Но пока Добровольческая армия откатывалась. Вот уже был очищен и Донецкий бассейн. Армию приказом Деникина свели в Добровольческий корпус под командованием Кутепова. Врангель был отрешен от должности.
Нет, не было удачи белым частям!
Под Новочеркасском успешно атаковал Буденного генерал Мамонтов. Генерал Гусельщиков вот-вот было уже зажал в тиски красных, а находившаяся восточнее города конная дивизия генерала Лобова должна была ударить им в тыл. Но Лобов не решился на удар и отошел за Дон. Участь Новочеркасска была предрешена. В ночь на Рождество город был оставлен.
"Звезды кровавые горят в эту Рождественскую ночь, — писала газета "Приазовский край". — Пустыня задушила наши сады, оголила наши деревья, смяла цветы. Пустыня победила. В горячке, в бреду, но мы не смеем останавливаться, не смеем падать духом. Надо нести свой крест и идти, двигаться, будить в себе и окружающих настойчивые зовы жизни. Слышишь ли, путник? Надо идти. Перевяжи свои раны, утри горький пот со своего чела, смахни налипшую пыль, и дальше, дальше".
В Ростове командовал Кутепов, там царили другие настроения. Он объявил всеобщую трудовую повинность, запретил мужчинам уезжать из города, организовал рытье окопов. Проводилась мобилизация. На улицах задерживали пьяных, грабителей и воров вешали.
А перед Ростовом был дан бой наседавшему противнику. Добровольцы вместе с конницей генерала Барбовича отбивали все атаки и отбросили красных на семь верст.
В беседе с журналистом "Приазовского края" Кутепов говорил: "Тут и там трусливо шушукаются, что добровольческих частей якобы не существует, что армия бежит, что все потеряно. Преступная клевета!" Он собирался защитить Ростов и не подозревал, что из-за сдачи Новочеркасска окажется в трудном положении: колонны красных выйдут ему в тыл.
Оставили и Ростов, ушли за Дон, в Батайск. Здесь можно было держаться.
Поезд Кутепова стоял на станции Каял.
В морозном воздухе разносилась кислая гарь сгоревшего угля. В окно вагона было видно угол станционного здания из красного кирпича и слышались какие-то разговоры часового с неизвестным человеком, явно невоенным. Командир корпуса вышел в тамбур. Кто там? Оказалось, четырнадцатилетний мальчик просится на прием к Кутепову. Пропустите. Мальчик был в алексеевской форме с белыми погонами. Кадет? Гимназист?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
